Молокане

Духовные христиане
Финогенов Е. И.

Сказание о селе Хильмилли

И где бы ни жил я и что бы ни делал,
Пред Родиной вечно в долгу.
Родимую землю, любимую землю
Я в сердце своём берегу.
(Из народной песни.)

По архивным данным, хранящимся в городе Тбилиси (Грузинская Республика), основано наше родное село в 1840 году. В Акте Археографической комиссии, составленном в 1844 году, говорится: «В 1834 году были поселены на урочище Алты-Агач выходцы из России по добровольному желание, а в 1840 году из переселившихся из села Алты-Агач, в числе 315 душ мужского пола, было основано новое село на урочище Xильмилли» .

Посвящается моим землякам хильмиллинцам, рассеянным по разным краям и весям нашей великой Родины – СССР.

Вступление

.

Я стану летописцем края
(Его еще село не знало),
И слово чтоб моё, играя,
Читателей бы утешало.

В годину смут и преступлений,
Когда ликует злобный гений,
Как нужно слово утешенья!
Оно для душ людских леченье.
Оно, хотите, исцеленье.
Оно духовное спасенье.

Я расскажу про наши горы.
Про Xильмилли, село родное,
Про родники, полей просторы.
Да и про многое другое.

Откроем первые страницы.
Читайте, грустию томимы,–
Ведь перед вами, хильмиллинцы,
До боли близкие картины!

Я взял перо во время злое,
В другое время не успел.
О Хильмилли, село родное.
Позволь, чтоб я тебя воспел!

Народ, я песнь сложил свою
В отеческом краю.
Её я для тебя пою,
Послушай песнь мою.
Повсюду, глянь, кипит борьба.
Не тих и отчий край.
Когда тебя прижмет судьба,
Возьми и почитай.
Прошу: возьми и почитай
Ты о родном селе,
И вспыхнет, знаю, словно май,
Улыбка на челе.

И станет легче на душе.
Поверь же мне, народ,
И в этом я готов уже
Поклясться наперёд.

1. Возникновение села

.

Давным-давно в Азербайджане,
Где воздух сух и где тепло.
Средь невысоких гор, в Ширване,
Возникло русское село.
Его назвали Xильмиллями,–
Так звались здешние места.
И вот прожили в этой «яме»
Мы лет, пожалуй, свыше ста.
Точнее: лет сто пятьдесят –
Так документы говорят.
А рядом речка протекала,
Ореховая, Козлу-чай.
Весной она водной играла,
Переливаясь через край.

А летом тихою бывала.
Текла спокойно и легко.
Воды в ней было очень мало.
Не разливалась широко.

Но людям преданно служила:
Крутила мельниц жернова
(А их на ней с десяток было);
Бахчи своей водой поила,
И в ней плескалась ребятня.

А бабы в ней бельё стирали
И в этой речке полоскали,
А мужики коней купали.
Поить скотину пригоняли...
И, словом, с речкой славно жили,
Как говорится, не тужили.
О ней скажу подробней ниже –
Для нас из рек она всех ближе.

Прожили тихо, незаметно,
Считая нет земли родней.
Теряя отчие заветы...
И так дошли до этих дней.

А дальше что? Село мелеет,
Как в зной и засуху река,
Когда над ним уже довлеет
Судьбы тяжёлая рука.

Затем оно совсем исчезнет
Как поселенье молокан,
Как будто растворится в бездне...
Вот так, быть может. А пока

Живём. Забот и дум хватает.
А дни бегут. А дни летят.
И, видимо, никто не знает.
Как нам не хочется, рыдая,
Края родные покидать!

Да, это так. Но что же делать?
И где же выход, путь другой?
Ответь, село, правдиво, смело
И наши души успокой!

Тебе, наверно, он известен.
Тот путь, что к цели приведёт
Надёжно, умно, честь по чести,
В селе оставшийся народ?!

Но, видно, и оно не знает,
Куда тропа его ведёт.
И помаленьку тает, тает
И, что скрывать, оскудевает
Здесь молоканский наш народ.

2. Кто основал село

.

Итак, давно в Азербайджане,
Средь невысоких гор, в Ширване,
Где много дней в году тепло,
Возникло русское село.

Его назвали Xильмиллями –
Так назывались здесь места.
И жизнь была у предков в «яме»
Свободна, мирна и проста.

Село родное было славным,
Большим, богатым и заглавным.
Гостеприимным, и раздольным.
Трудолюбивым, хлебосольным.
Да, предки жили здесь привольно,
Трудясь одной большой семьёй,
И были искренне довольны,
Ширван считая как родной.

Сюда стекались отовсюду.
Почти со всех концов страны.
Село росло и было людно,
А закрома - добром полны.

Селились чаще здесь пришельцы.
Кто верил в Дух и славил труд.
Народ, чудесные умельцы.
Что ныне в памяти живут:

И землепашцы мировые,
И пчеловоды, косари,
И гармонисты заливные,
И грамотеи записные,
Извозчики, чеботари;
И знатоки агрокультуры,
Ткачихи, шорники, жнецы,
И плясуны, и балагуры,
И, как известно, кузнецы;
И мастера по делу мельниц,
И разудалые певцы,
И хороводы рукодельниц,
И небогатые купцы;
И были даже музыканты,
И столяры, и скорняки, –
Простые русские таланты,
Мои родные земляки,
И пряхи были, и портные,
И голубятники - спецы,
Да и охотники-ловцы.
А, в общем, руки золотые.

А также бондари бывали
И, может статься, колдуны,
В селенье всяких повидали,
Вплоть до свалившихся с ...луны.

И всем здесь место находилось.
Работа, хлеб, и соль, и кров:
Село радушием гордилось!
Таким, какое нам не снилось.
Понятно, думаю, без слов.

Никто их здесь не беспокоил.
Никто их здесь не обижал,
И каждый жизнь свою здесь строил,
Как он умел и как желал.

С народом местным жили дружно,
Немало было кунаков.
Об этом, кстати, вспомнить нужно,
Сейчас, в годину власти чуждой,
Лже-демократов, дураков.

Колодцы делали, амбары.
Фонтаны, мельницы, мосты,
Канавы, бани, тротуары,
Мечтая каждый - мал и старый,
В селенье воду привести.
И не какую-то речную,
А родниковую, живую.

Но, к сожаленью, наши деды
Не одержали здесь победы;
Мечта осталася мечтою,
А та водица - под землёю.

Но внуки их добились цели:
Трудясь настойчиво в артели,
Водицу ту в село живую
Всё ж привели её, святую.
Когда ж мечта свершилась эта?
В году пятьдесят четвёртом где-то,
А совершил её со рвеньем
Тимофей Филиппович Савельев.

Он был тогда завхоз артели
И дело вёл без канители.
Конечно, с людом, с земляками,
Со всем народом, с вами, с нами.

Тогда колхозом нашим правил
Иван Фролов, по батьке Павел.
Работа, верно, их нетленна
И память, значит, незабвенна.

Носил колхоз наш имя «Ленин».
А Ленин – это светоч, гений.
И не чета холуйской братьи,
Что под шумок о демократии,
Обманом дорвалась до власти
И злобно рвёт страну на части.

Но, к сожалению, отныне
Артель другое носит имя:
По воле местных «демократов» –
Мошенников и горлохватов

Колхоз назвали «Козлучаем»,
Что мы, конечно, не венчаем
(К чему подобная петрушка!).
Так называется речушка,
Что протекает рядом с нами,
И мы о ней упоминали.

3. Как жили, трудились и отдыхали сельчане

.

И кто тогда подумать мог бы,
Что через сотню с лишним лет
Село отправится в дорогу,
Оставив здесь печальный след.

Да, наших прадедов и дедов
Весьма далече занесло,
И возопят потомки седы:
«Какое брошено село!»
И скажут: видимо, не сладко
Сложилось у сельчан житьё:
Как птицы – ласточки, касатки
Гнездо покинули своё.
Так быстро прошлое уплыло.
Что всех нас просто потрясло
(Оно во сне, казалось, было).
Умчалось словно под напором,
И на меня глядит с укором
Осиротевшее село.
И я, судьбою злой гонимый,
Переживаю свой удел:
Умчались дети, друг любимый,
И тоже я осиротел.
Но это - в будущем. А в прошлом
Село мужало и росло,
И наливалось силой мощной,
И благоденствие цвело.
А как работали, трудились
Мои сельчане круглый год!
По воскресениям молились,
А надо было, и постились.

Да и трудом своим гордились:
Трудолюбивый был народ!

Весной и осенью пахали,
Любили землю и ласкали,
Пахали, сеяли до мочи.
Работали, что было мочи.
А летом бабы поле жали,
В снопы нажатое вязали,
А мужики хлеба косили
И на тока его свозили,
А там всё это молодили.
Скоту готовили корма...
Красиво предки наши жили
Без подневольного ярма!
Не только бабы, и девчата
С ночёвкой жали, до темна.
То, несомненно, время свято,
Моя родная сторона!

Бывало, видишь: там пылает
Костёр в полях, один, другой –
То жницы ужин собирают,
Располагаясь на покой.

И слышишь, как гармонь играет,
И песни слышатся, и тают
Их звуки в воздухе ночном...
Я не могу! Душа рыдает,
Как вспомню ныне я о том.

А там костры, уже мужичьи,
И тем галушки, чай с дымком,
И песня тоже там кружится,
Играя с тёплым ветерком.

Хоть чая не было внакладку,
Нужда хватала глубоко,
Зато жилось и пелось сладко.
Да и работалось легко.

Костры. Луна. Палатки. Песни.

Цикад трезвон. Сверчки. Дымки.
На свете, видно, нет прелестней
Вас, незабвенные деньки!

И лён сушили и трепали.
Холсты потом умело ткали.
Затем на солнце их белили,
А там из них рубахи шили,
Штаны и юбки и другое –
Добротное, недорогое.
Бывало, глянешь ты на гору,
В осеннюю обычно пору,
И видишь, как блестит, играя.
Лён-долгунец родного края.
И голубей в селе любили
И их охотно разводили.
Не только о тагарах хлеба,
О меньших думали друзьях.
Бывали дни, когда все небо
Сплошь было в белых голубях.

Они купались на просторе.
В прохладной выси голубой,
И им казалось небо морем,
А тучки - пенистой волной.

И птицы дикой было много,
Ишлана югеёдорога
Через село, а там обратно,
И было весело, занятно
Следить за птичьим перелётом
И слышать крики стай пернатых:
Юг-Север властно, страстно звал их
Гнездовьем, кормом и охотой.
Красиво было по утрам
Село родимое, друзья:
Дымки белели тут и там
И улетали к небесам,
Кругами в воздухе плывя.

Кукушки весело кукуют,
Селу пророча много лет,

И соловьи в садах ликуют,
И где-то голуби воркуют,
Встречая утренний рассвет.
Кричат протяжно петухи
И сельские пастухи.
А в небе синем жаворонки
Свою развесили свирель,
И как легка, сладка и звонка
Её волнующая трель!
Скворцы запели, засвистали
При первых солнечных лучах,
И ласточки защебетали,
Захлопотали во дворах.
И вечерами – верьте мне –
Над ним всё та ж дымка плыла,
И чудно было при луне
Бродить по улицам села;
И слышать песни тут и там...
Ах, песни наши! Где ж они?!
О них остались, видно, нам
Воспоминания одни!

А что за прелесть здесь луна!
Она восходит над горой,
И доброй щедрости полна,
Обильно свет свой льёт она
На Xильмилли - очаг родной.

И тишь волшебная вокруг.
Сиянье, трепетный зефир,
И воздух ласков, чист и сух,–
Очарованья дивный мир.
Что аж захватывает дух!

А ныне – мне поверьте вы,–
Дымков почти уж нет в селе.
А без дымков дома мертвы,
С печатью боли на челе.

Вот так, сельчане, земляки,
Так наше умерло село:
Исчезли синие дымки,–

И всё родное утекло.

И не вернётся никогда,
Хоть ты рыдай, реви, ори –
Такая у села звезда –
Как день без утренней зари.

А дождь в июле! Нет же слов.
Чтоб рассказать вам здесь о нём.
А летний, с перекатом гром,
И трели звонкие щеглов
Над чисто вымытым селом.

Спросите каждого из нас:
Кто в силах это позабыть?
А ныне свет в окне погас,
И неуютно стало жить.

Зимой же умно отдыхали
Мои родные земляки.
Орлов с собаками сцаряли,
зверье в окрестностях стреляли,
Играли в плитья, в казанки,
В снежки играли, веселились,
Озорниками становились
Мальчишки, парни, мужики.

В силки ловили певчих птиц,–
У нас неведомых синиц,
И в хатах многих, лились трели –
То пленницы, тоскуя, пели.

Волков капканами ловили
И их собаками травили,
Снегурки разные лепили.
Соревновались в буйстве, силе
И, повторяю, дружно жили!

Ребята с дерзостью во взорах
Катались с горок, на озёрах.
Катаньем увлекались очень
И, почитай, до самой ночи.

И в лунном воздухе хрустящем
Тогда стоял и смех манящий,

И говор, шутками звенящий.
И хохот, здравием бурлящий.

А в Новый год село гремело,
Кричало, радовалось, пело,
Костры на улицах горели,
И искры вверх, к луне летели.
Она торжественно светила,
Как будто звёздное светило.

Мальчишки факелами рьяно
Махали, «Новый г-о-о-д!» крича.
Все от веселья были пьяны,
А ночь – хрустально горяча.
Из ружей делали салюты...
И впрямь волшебные минуты!

И свадьбы весело играли:
Гармошки, песни, смех звучали.
И гости радостные бойко
Кричали дружно хором «Горько!»

И славно праздники справляли.
Считай, неделями гуляли.
Пекли, готовили и ели,
Ходили в гости, молодели.

Все чисто, празднично одеты.
Добры и полные участья.
Как жемчуг, сыпались приветы
И пожеланья благ и счастья.
И в Рождество такое было:
Всё светло, благостно и мило.

А Пасха! Всё село кипело,
Нарядный вид оно имело.
Везде на улицах ребята,
Мужчины, бабы и девчата.
У всех у них на лицах радость,
А на устах – любовь и сладость.

Там ребятишки, сбившись в кучу,
Играют в крашеные яйца.
Чьи крепче, спорят, и получше.
Поди-ка с ними потягайся!

Там вон девчата, все в обновах,
Чему-то весело смеются,
А рядом парни в брюках новых
И тоже крашеными бьются.
На всех на улицах скорлупки,
Ни в ком развязанности, хамства,
А лишь добро, улыбки, шутки
И человеческое братство.

В «Каменседах» не счесть народу
И у «Подвальчиков», «Дармана»,
И песни по ярам, полянам –
И так у нас бывало сроду.

«Христос воскрес!» – повсюду слышно.
«Воскрес воистину! О братья!»
И проходило Пасха пышно...
О ней не мог не рассказать я.

А благодать вокруг такая.
Что только хочется смеяться...
Вот жизнь была у нас какая!
Те дни теперь нам только снятся.

И отмечали славно Май,
Октябрь так же отмечали.
Плескались песни через край –
И уж как хочешь понимай,
Но грусти мы тогда не знали.

В «Каменсадах» полно ребят.
Смех, шутки, игры, говор шумный,
И в клубе вечером доклад,
И свои концерт, весёлый, умный.

Вот так мы жили в Хильмиллях,
Когда здесь вился красный флаг!

И всюду люди, люди, люди, –
И в дни досужие, и в будни,
Людей в селе несчётно было
(Оно недаром их любило). –
В домах, дворах, на стёжках улиц.

Эх, времена бы те вернулись!
Но не вернутся те годочки –
Увы! Дожили мы до точки.

Я написать о том не в силах.
Во мне такого дара нету.
Но то, что было, значит, было,
До нас дошёл лишь отблеск света.

А девки пряли, вышивали
И шумно, весело болтали
(Тайком с ребятами гуляли),
Или рассказывали сказки
Про чудеса, любовь и глазки.
А старцы ахали, вздыхали
И про былое вспоминали.

А вечерами песни пели –
Любили песни петь в артели.
Любили песни петь у нас,
Замечу это без прикрас,
И любят песни петь сейчас.
Но в очаге огонь погас...

А игры! Как тогда играли!
И сколько было их у нас:
В «кулючки-прятки», в «жани-бани»,
В «колы» и в «альчики» играли.
Ну и, конечно, в «абы-раз».

А также в выбитье из круга,
В лапту, в таскание друг друга,
В самосиденье, в городки
И в жмурки...– так в часы досуга
Будь хоть жара, хоть дождь, хоть вьюга,
Так развлекались земляки.

И в «казанки», и в «третий лишний»
И чем забавнее, тем пышней,
И в «классики» – игру девчишек,
И в «луночки» – игру мальчишек,
И в «гуси, гуси, га-га-га!» –
Пора та всем нам дорога.

Об играх здесь не забывали,
Они работе помогали.
Тем, что здоровье укрепляли.
Играли все: девчата, парни
И дети малые – повально!
С весельем жили, без нытья.
Теперь такого нет житья!

По вечерам не слышно песен,
Стал мир наш сельский молчалив –
Из нас уже никто не весел,
А каждый мрачен и тосклив.

Бывало, вечером ребята
Гармоний ладили баса:
То пели сами, то девчата,
То вместе лились голоса.
Частушки пели под «Страданье»,
Смех, пляски, шутки, ликованье.

Ах, ты, гармонь! Тебя бы слушать
Сейчас, в годину лжи и зла.
Ты как бальзам на наши души
Всегда, родимая, была.

Где со своими ты ладами?
Знать, у других теперь игрищ!
И почему сегодня с нами
Не плачешь ты и не грустишь?!

А балалайка! И о ней,
О спутнице мальчишьих дней,
Скажу-ка я хоть пару слов.
Так как пошире не готов.

На ней мы некогда играли
И под неё мы припевали,
Смеясь, платочками махали.
Как вспомнишь ныне здесь о ней,
Так сразу сердцу веселей.

Гремела клубная работа.
На сцене била жизнь ключом –
Играй и пой кому охота,
Пока желанье горячо.

Тогда на ней вовсю блистали
Тим. Кобзев, Петька Северов,
Али-Ага и с ним Фролов,
Гриш. Финогенов, и играли
Они, конечно, будь здоров!

Ещё трудилися на сцене
Чернова, о нею Леонид,–
И клуб стал точно знаменит,
И имена их впрямь доселе
Село, мне кажется, хранит,

И там и я блистал когда-то;
Оркестр струнный, драмкружок.
Играли слаженно ребята,
По мере сил и кто как мог.

Всегда был клуб полон народа,
Аплодисменты, крики «бис!»
И так бывало год от года,
Пока не покатилось вниз.

А ведь же била жизнь фонтаном
И мнили: так и будем жить.
Но жизнь пошла дорогой странной,
Пошла метаться и кружить.

Теперь не то, замолкли звуки,
Не раздаваться им опять.
Село переживает муки,
И на устах его печать.

Оно теперь совсем другое,
Не станет прежним никогда,
Над ним и небо не такое,
Как было в прежние года.

Другие птицы там проносятся,
другие раздаются звуки,
И в сердце грусть стучится-просится,
Напоминая о разлуке.

Село скудеет год от года,
Жизнь исчезает, что была.
Всё стало чуждо, лишь природа
Как прежде, сладостно мила.

Родство ценили, знались тесно,
Добро творили, а не зло.
Хранили веру, жили честно –
И всё своим порядком шло.

В селе большие семьи были,
И жили ладно, без ругни.
Об этом мы почти забыли,
Тем паче в нынешние дни,
И будем, право, очень рады
Здесь вспомнить старые уклады.

Сельчане старших почитали,
Жалели женщин и детей,
И их в округе уважали
И принимали за людей.–
И за каких ещё людей!
Таких уж нет. Тех, прежних дней.

4. Село и Первая мировая война

.

Всё шло порядком, жили и трудились.
Детей растили, строили жильё.
По праздникам, как сказано, молились,
В посты и перед Пасхою постились,
И дело скромно делали своё.

Ничто не предвещало урагана.
Но грянул он в четырнадцатом году.
Пожаром охватило земли, страны,
Село вступило в тяжкую страду.

Царь молокан вообще не брал в солдаты,
Но вынужден нарушить был закон,–
И молокане стали «аты-баты»:
Шинель, ремень и пара-две погон.

А почему не брали их в солдаты?
Да потому, что вера такова:
Противно им, что брат идёт на брата,
И мутится от злобы голова.

И то на фронт боялись их направить,

А всех – в обоз, патроны подвозить.
Служили честно, нечего лукавить,
А как ещё положено служить?

Но был один (Василием он звался),
Хотите верьте, а хотите нет –-
Он был на фронте, с немцами сражался,
Но взят был в плен и с Родиной обнялся
Лишь через долгих сорок с лишним лет.

А тут и революция явилась:
«Долой войну! Свободу для людей!»
И армия с позиций покатилась,
И наши хильмиллинцы вместе с ней.

Домой вернулись – живы и здоровы,
И снова – семьи, быт, очаг родной,
Земля, повозки, лошади, коровы,
И снова все на вахте трудовой.

И не гадала наша рать крестьянская.
Что ждёт её за мглой грядущих дней:
Тут революция, а там война гражданская,
И «дикая дивизия» за ней.

5. Отпор «дикой дивизии» в селе

.

Тут революция, а там война гражданская,
И «дикая дивизия» за ней.
Так и случилось, и земля Ширванская
Ареной стала распрей и смертей,
С резни всё началось в то время,
С татар-армянской резни:
Шли как враги на племя племя...
Вражды посеянное семя
Не умерло и в наши дни.

Тот помнят год, он был горячий,
Год восемнадцатый, кажись.
Он для села немало значит –
На волоске висела жизнь.
На Xильмилли, на сёла русские
Неотвратимо шла беда.

Бежали люди чухур-юртские,
Бежали в страхе кто куда.

И маразинцы тоже кинули
Своё обжитое село,
Лишь хильмиллинцы крепко двинули
Бандитам в наглое мурло.

Они к нам двигались колонной,
Стремясь проникнуть через вал,
Отряд пехотный был и конный,
И он настырно наступал.

Везли, тащили пулемёты,
Xоралы, сумы за седлом.
Всё ближе, ближе гул пехоты,
Грозней опасность над селом.

Тогда-то клич над ним раздался –
«Сельчане! братья! все на вал!»
И весь народ туда поднялся
И там стеной живою встал.

Нашлась и пушка, и снаряды,
И канониры тут как тут.
«Огонь» – и сразу взвыли гады,
Но всё равно вперёд ползут.

Ещё удар! – и видно было,
Как в гущу врезался снаряд.
Огня не выдержав, громилы
Бежали в панике назад.

А тут ещё «Ура!» на вале
Вдогонку крикнул им народ.
И только тех вояк видали...
Лихим был тот для люда год.

Так спас село народ наш честный,
Свою свободу отстоял.
Ему бы памятник чудесный
Такой, чтоб души покорял.

5. Приход в село Красной армии

.

Апрель двадцатого. В селенье
Вступает красный конный полк.
Командует соединеньем
Начдив Курышко, воин-волк.
Село приветливо встречало
России славных сыновей:
Ночлег, питание давало,
Определяло лошадей.
Два дня иль три пробыли где-то
Курышко и его народ.
Установили власть Советов
И снова двинулись в поход.
Сельчане именем начдива
Назвали улицу села.
Она спокойна, нешумлива,
Какою издавна была.
Село зажило при Советах.
При новой власти молодой...
Писать не буду я об этом:
Понятно ведь само собой.

А там – товарищества, ТОЗы,
Кооперация, комбед.
Потом – фордзоны и колхозы,
И гром побед и горы бед.

Но всё село перемололо,
Пройдя годину не одну,–
Не опустило очи долу
И стойко встретило войну.

6. Село и Великая Отечественная война

.

Да, стойко встретило войну –
Не опозорило страну.

Утро двадцать второго июня взошло,
Принеся новый день и надежду, и свет,
День воскресный и ясный, без всяких примет,
И не знало, не ведало наше село,
Что подкрались к нему горе, слёзы и смерть.

На границе в тот час шли в атаку бойцы:
Ствол к стволу, штык к штыку и кинжал на кинжал.
Получили достойный отпор наглецы:
Хорошо там в то утро народ воевал!

Шли отчаянно смело на орды в врага –
Валом-шквалом, как будто стихии накат.
Если вышли патроны, удар сапога
Заменял атакующим связку гранат.

А село просыпалось, не ведая бед,
Принимая от утра улыбки, привет.

И когда земляки, насладившись трудом,
Упивались покоем, уйдя от страды,
Вот тогда и загрохал над нашим селом
Звон тревожный, набатный великой беды.
Да, война! Трудно вымолвить, Кровь и пожар.
По добру и по жизни злодейский удар!

И село Xильмилли отослало на фронт
Сыновей-молодцов целый полк боевой,
И за кромкой своей скрыл их всех горизонт,
Задымлённый войной и людскою бедой.

Разбросала судьба их по разным фронтам,
Воевали они, как умели, могли.
Защищали Москву и на Волге плацдарм.
До Берлина, мужая, с боями дошли.

Позади - жаркий Курск, громовая дуга
Где, не дрогнув, погиб наш Ильясов Иван.
Здесь гвардейцы отбили удары врага,
Стал Героем Союза земляк-капитан.

Позади - дымный Днепр, штурм его берегов,
Где зарылся готовый к отпору фашист.
Во главе атакующих – славный Фролов,
Наш земляк-тракторист, а на фронте – танкист.

И никто из сельчан не хотел умирать.
Раскалялась порою земля докрасна.
Жизнь одна и второй никогда не занять.
Потому что одна...

Как тяжка эта правда. Но так!
Всё испито сельчанами было до дна.
И не счесть было ярых фашистских атак.
Жизнь одна. Но и Родина также одна.

Можно ль взвесить, скажите, на точных весах.
Что заветней на них, и ценней, и главней –
Жизнь солдат-земляков, их, с оружьем в руках,
Иль страна - миллионы людей?!

А другой у нас Родины нет,
И её, как и жизни второй, не занять.
Значит, ясный и точный выходит ответ –
Надо смело её защищать!

Как её защищал наш Ильясов, Герой,
Не вернувшийся с грозных, кровавых полей,
Как Фролов, земляки из родных Xильмиллей,
Как её отстояли борьбой и собой
Миллионы её сыновей.

Наградили сельчан, разумеется, всех.
Не за крест воевали, за общий успех.
Много их полегло на дорогах войны
И медали им были уже не нужны.
Много их не вернулось с позиций домой.
Перед памятью их склоним головы мы
На землице, покинутой ими, родной.

В их честь в селе ансамбль белый
И в нём с фамилиями стеллы.
И средь имён, читатель, знай
И брат мой средний, Николай.

А в селе страда кипела –
Без мужчин вершилось дело.
Вдовы, бабушки, девчата,
Даже малые ребята
Жали, сеяли, пахали,
Хлеб растили, убирали.

Село сражалось беззаветно,
Xоть внешне было не заметно.
Не опозорило страну –
С ней уничтожило войну.

А вдовы, бабушки, девчата,
Даже малые ребята,
Заслужили уваженье
За труды и за терпенье.
Надо всем им поклониться –
И живущим, и умершим,
И всегда, любя, молиться
Нам, на смену им пришедшим.

***

.

И вот еще одна картина,
Что мы забыть никак не сможем,
И, я уверен, и чужбина
Всем нам о ней напомнит тоже.

Тишина. И вечер светлый-светлый,
И гармонист играет, слышно, где-то,
И играть он будет до рассвета –
Здешняя хорошая примета.
Ветерок доносит чью-то песню
И её, пожалуй, нет прелестней.

А с полей весёлых, колосистых,
Тянет щебетанием и свистом,
Тянет мёдом маково-пшеничным
И каким-то духом необычным.

А с холмов, не умолкая, глухо
Тянет нежным птичьим перестуком:
То перепела в полях играют,
Перепёлок криком подзывают.

На горе играются кукушки,
И шумят, грустя, раин верхушки,
И удод стучит бесперебойно,
И на сердце радостно-спокойно.
И я сразу узнаю мою сторонку,
И пою торжественно и громко.

А уедем мы в чужие дали
И, считай, всё это отвидали.

Здесь всё также будут птичьи песни!
Нет которых краше и чудесней;
Куковать по-прежнему кукушки
И шуметь, грустя, раин верхушки.

Кончаю я своё сказанье
И заявляю напослед.
На расставанье, на прощанье:
Xоть мы живи до триста лет,
И где б ни жили мы, ни были,
Где б ни трудились, ни ходили.
Нам не забыть села названье,
Его волнующий портрет –
С его белёными домами
И неказистыми дворами,
С его зелёными садами,
Раинами и тополями,
С весёлым шумом, «песняками»,
С его родными огоньками,
С хрустально-лунными ночами
И голубыми вечерами,
С его суровым многотрудьем
И, безусловно, славой будней...

И горные шумы, и говоры птичьи,
И нашей природы простое обличье
Мы в памяти будем беречь не теряя
За тысячи вёрст от родимого края.

Вот и всё, что я наметил
О селе черкнуть родимом.
Рассказать попутно с этим
О народе ... сиротливом.

Конечно, я наметил мало,
К тому ж перо моё устало.
Всё о селе сказать не можно,
И я такой не ставил цели.
Сказал правдиво, что возможно
И то, признаться, еле-еле.

.
Ефим Иванович Финогенов,
26 декабря 1991 г. - 26 декабря 1993 г.,
с. Xильмилли, Гобустанский р-н
/бывш. Шемахинский и Маразинский/,
Азербайджанская ССР,
22 июня 1994 г.

Опубликовано 22.06.1994 г.