Молокане

Духовные христиане
Улетая из Аризоны // Путешествия. Москва. «Молодая гвардия», 1960. с. 118-121. Грибачёв Н. М.

Улетая из Аризоны

— Слухайте, садитесь в мою кару и поехали гостить! Щи будут, банька!..
Эту фразу мы услышали на тихоокеанском побережье Америки, в небольшом баре отеля «Амбассадор», где только что закончилась очередная пресс-конференция. […] Это были молокане.

Около пятидесяти лет назад, гонимые царскими законами и притесняемые деятелями церкви, молокане, выходцы из южных губерний России, покинули отчие земли и двинулись в далёкий путь. Более сорока дней швырял и качал их океан, детей валила с ног морская болезнь, женщины плакали и проклинали минуту, в которую пришла им мысль о переселении. Горестные и тяжкие воспоминания о первых годах жизни на новом месте передают они молодому поколению. Без языка, без средств, они по найму рубили лес, корчевали пни, копали землю и жили в шалашах, подвергаясь унизительным насмешкам и оскорблениям. Теперь они обжились, одни служат или работают на заводах, другие имеют фермы, третьи — какое-нибудь «дело», хотя бы это была сдача внаём двух-трёх комнат или уборка мусора на улицах. Короче говоря, по образу жизни они стали обычными американцами, но сохранили родной язык, обычаи и веру, которая помогает их общине во всех испытаниях держаться сплочённо и дружно. Религия у них весьма своеобразная: они не признают икон, священников, церковных обрядов и церковно-славянского языка, их протопресвитер не получает никаких доходов от своей службы, а их молитвы и проповеди читаются на самом обычном русском языке. Живут они в Сан-Франциско, Лос-Анжелесе и Аризоне, община насчитывает до пятнадцати тысяч человек.

Молокане специально прислали своих представителей на пресс-конференцию, чтобы пригласить нас в гости. […] Однажды, вернувшись откуда-то часов в семь вечера, мы застали в гостинице Тимофея Ивановича Хопрова, Ивана Алексеевича Котова, и Василия Павловича Колпакова. Они ожидали нас часа три.
— Вы должны поехать с нами на молитвенное собрание, — сказал нам Иван Алексеевич Котов.- Там уже собрались сотни людей, и без вас приказано не возвращаться!

В большом зале, куда нас ввели, мы увидели человек четыреста-пятьсот разного возраста, мужчин в косоворотках и женщин в старых русских платьях и платках. В правом углу был очищен небольшой квадрат, там стояли шесть молодых женщин с новорождёнными детьми на руках — шёл обряд крещения. Не было ни купелей, ни других каких-нибудь особых принадлежностей, просто вся масса людей пела гимны, а протопресвитер Милосердов и другие старики, седобородые и степенные, в перерывах произносили коротенькие проповеди, в которых советовали родителям воспитывать детей в любви к труду, к отцу и матери, к общине, и в презрении к лени, разврату и соблазнам лёгкой жизни. В специальной речи они приветствовали нас, как представителей советского народа, и просили передать поклон отчей земле.

И вот в зале появились длинные столы, на коленях — вышитые полотенца. Начался обед, в котором были и замечательные русские щи. За столами тоже пели священные гимны, и чем больше мы к ним прислушивались, тем своеобразнее они для нас звучали — вроде русских песен на гулянках, когда высоко-высоко, как жаворонки в синеву неба, взмывают подголоски и вольно, широко, на всю округу стелется многоголосная мелодия. И вдруг мы поняли, почему так упрямо напрашивалось здесь сравнение с народным хором: одну песню все собравшиеся пели на музыку «Катюши», вторую — на мотив «Распрягайте, хлопцы, кони», третью — на мотив песни «На закате ходит парень возле дома моего, поморгает мне глазами и не скажет ничего!». Объяснилось всё просто: у молокан нет своих композиторов, и они берут для молитв, которые поют сообща, музыку русских народных и советских песен.

Мы не говорили ни о политике, ни о международных делах — кажется, молокане интересуются всем этим не больше, чем рядовые американцы. Но они решительно против войны, таковы и догматы их религии. Зато они глубоко тоскуют о родной земле, мечтают увидеть её хоть краешком глаза, хоть перёд смертью! Старики жалуются:
— Внуки уже почти не говорят по-русски. Растворяется, исчезает в них наше коренное, дедовское. Что делать? Хотели в Перу или в Аргентине земли купить, переселиться. Но пока не получается, молодых с места уже трудно сдвигать…

Прощались мы долго и трогательно. Было и отрадно, что повидали таких простых и сердечных людей, и грустно. Видно, нет ничего на свете горше и тяжелее, чем навсегда потерять надежду увидеть отчие края — тропинки, по которым бегал в детстве, поля, озарённые полднями и зорями, луга, осыпанные крупной холодной росой, вечно синеватые, загадочно манящие родные дали, где скакали былинные богатыри и сражались с недругами прадеды и деды.
— Дома и хлеб что мёд, а на чужине и сахар горчит! — сказал нам в Сан-Франциско один русский, уехавший в восемнадцатом году.

Опубликовано 30.12.1960 г.