Молокане

Духовные христиане
Вестник Амурского государственного университета. Серия: гуманитарные науки. Изд. АГУ. Благовещенск. № 60. 2013. С. 26-33. Буянов Е. В.

Община духовных христиан молокан г. Благовещенска Амурской области в начале XX в. в восприятии современников

Жизнь духовных христиан молокан на Амуре в начале ХХ в. изучали И. В. Соснина, Н. М. Балалаева, Ю. В. Аргудяева, М. Б. Сердюк1. Распространённый сегодня широкий подход к историческому исследованию позволяет включить в центральную тему некоторые сюжеты, довольно продуктивные с точки зрения создания всестороннего знания о прошлом некогда самой многочисленной русской христианской секты. Одним из таких аспектов является вопрос об отношении населения Приамурья к общине духовных христиан молокан г. Благовещенска в начале ХХ в. Источники (периодическая печать, воспоминания, путевые заметки, литература того периода) позволяют осветить поставленную проблему.

В 1912 г. в Амурской области по официальным данным было 16227 молокан2. Следует учитывать, что царские чиновники в своей отчётности постоянно старались занизить численность молокан в Приамурье. Так, в конце 20-х гг. ХХ в., даже после подавления Зазейского восстания и оттока части молокан к баптистам, советская статистика определяла число молокан в Амурском округе ДВО в 20000 человек3. Н. М. Балалаева указывала, что молоканская община Амурской области в начале ХХ в. насчитывала 28340 человек4.

Располагая большой запашкой, молокане занимались земледелием, выращивая по преимуществу хлебные культуры. Скотоводство у них носило подсобный характер, хотя торговля живым скотом и засоленным мясом приносила немалую прибыль. Молокане разводили в большом количестве лошадей на продажу и для собственных нужд, главным образом для извоза в северные районы области, в места золотодобычи. Для доставки грузов держали и верблюдов. Заготавливали и продавали лёд для хранения скоропортящихся продуктов. В городе в их руках были кредит, торговля продуктами питания и разными предметами быта, гостиницы, мукомольное производство, пароходство по рекам области, в том числе перевоз через Зею в районе Благовещенска; ремесло, в частности изготовление бочек для хранения солонины, лесозаготовки и поставка в город дров; огородничество, включая выращивание бахчевых культур, пчеловодство (на пригородных заимках); снабжение сельского населения сельскохозяйственными машинами и запасными частями к ним. Молокане плотничали, строили дома и сдавали их в наем под квартиры. Они монополизировали целый ряд отраслей городского хозяйства, но всему предпочитали торговлю. В городе ими контролировался рынок мяса с годовым оборотом в миллион рублей5. В Благовещенске в конце ХIХ — начале ХХ вв. молокане были активной и преуспевающей группой среди мещан и купцов. Большинство их жило в достатке, что вызывало зависть у окружающего населения.

Гражданские и церковные власти относились к сектантам негативно. В «Обзоре Амурской области за 1895 год» говорилось: «Вообще раскольники не представляют опасности для православия, за исключением молокан. Последние, вследствие своей многочисленности, сплочённости, материальной обеспеченности и свойственного некоторым из них фанатизма, являются иногда совратителями православных, вербуя себе приверженцев, преимущественно из переселенцев»6.

Согласно «Всеподданнейшему отчёту г-на обер-прокурора Святейшего Синода за 1894–1895 гг.» (извлечение из отчёта было опубликовано в «Камчатских епархиальных новостях» № 20 за 1898 г.), «Молокане относятся к числу наиболее вредных сект. Эта ересь противно-церковная, отрицающая таинства и обряды. Основываясь на словах апостола Павла «Где Дух Господень, там свобода» (2 Кор. 3:17), молокане учат, что человек в нравственной жизни должен быть свободен от всяких человеческих законов и принуждений. Мирские власти благодетельны на земле и поставляются Богом, но поставляются только для спасения сынов мира, а для духовных христиан, которые не от мира, мирские власти не нужны. Молокане иногда отказываются платить налоги и поставлять рекрутов, и только страх и боязнь неизбежного наказания удерживает их от открытого противления законам. Молокане учат, что нужно укрывать у себя всех прибегающих под их кров — военных дезертиров и преступников. Браки у молокан заключаются часто вопреки законам церковным и гражданским, между близкими родственниками и почти всегда ранее определённого законом совершеннолетия. Число брачных союзов у них не определено ни для мужчины, ни для женщины (факты многобрачия у молокан документально не подтверждаются — Е.Б.).

Получив ранее значительное распространение, эта секта приобрела особое значение на восточных окраинах Сибири, на Амуре, где она являет собой своего рода силу волнующую местное население. Вот что свидетельствует Преосвященный Камчатский в своём отчёте за 1894 г.: «Благовещенск, составляя своего рода центр сектантства, давно уже приобрёл название «молоканского» города. Секты, преимущественно молоканские, поселились здесь с самого основания и, с каждым годом переселяясь и увеличиваясь в числе, образовали сплочённое общество, совершенно изолированное от православного населения. Чувствуя под собой твёрдую почву, они составляют, так сказать, общество в обществе, которое преследует исключительно меркантильные цели, и которое в своём стремлении к достижению их руководствуются теми же самыми приёмами, какие свойственны евреям, так что заслужили справедливо название сынов нового Израиля. Но не в этом только сказывается вред их для городского населения. Благодаря своей материальной состоятельности и сознанию своего значения они позволяют себе то, что уже прямо оскорбляет религиозное чувство православного.

Сектанты, не признавая постов в православном смысле, своим образом действий и поведением открыто высказывают неуважение к таким установлением Православной Церкви как посты. Так, не редкость видеть свадьбы сектантов не только в рождественский пост, но и в Великий, не исключая даже первых дней святой четыредесятницы. Отрицая догмат почитания святых и мирясь с фактом существования властей как с неизбежным злом, сектанты не хотят знать ни праздников, ни высокоторжественных дней. Даже в такие праздники как первое января, Сретенье Господне, Рождество и Покров Пресвятыя Богородицы, день памяти Святого Николая Чудотворца сектанты заставляют работать и своих православных рабочих, лишая их возможности посещать храм Божий и праздничного отдыха»7.

В обстановке широко распространенного в Российской империи антисемитизма эта нота постоянно звучала в оценках молокан со стороны власти. Так, в «Обзоре Амурской области за 1896 год» отмечалось: «Извоз, за редким исключением, находится в руках крестьянского населения и преимущественно молокан. Последние, обладая свойствами, присущими еврейской нации, только в большей степени, чем сами евреи, сумели монополизировать некоторые промыслы, и между ними извозный, особенно доставки грузов на прииски, представляющие значительные выгоды»8. Участник Амурской экспедиции К. И. Чукаев писал: «Великороссы (молокане) в особенности выходцы из Самарской и Астраханской губерний отличаются широким размахом в постановке дела, пользуясь при этом всяким кредитом, несомненной крепостью семейного начала и чрезвычайной подвижностью. Редкий молоканин на Амуре не прошел суровую жизненную школу: не раз принимался за землю, плавил лес, торговал скотом, кузнечил, делал гребешки и т. д. Идеал у всех резко обозначенный «целковый» — подряд, пароход. Евреям здесь делать нечего. Китайцы для молокан не опасны. Китайской и корейской аренды земли здесь нет. Китаец не выбьет своей культурой молоканина из занятых позиций. И молоканин будет ехать верхом на китайце, как он едет на нем в настоящий момент»9.

Молоканам было очень трудно устоять перед растущей алкоголизацией российского общества в начале ХХ в. Поэтому, по широко распространенной среди населения версии, в соответствующих случаях (чаще всего это были свадьбы и поминки) любителям крепких напитков из числа приглашенных наливали водку в самовары, которые ставили в сени или в комнату-боковушку. Это можно рассматривать как проявление лицемерия (Бог не видит), но формально требования молоканской веры не нарушались. Кроме того, дети в молоканских семьях не видели на столе горячительного, и у них не формировались алкогольные традиции, установки «обмывать» и хорошее, и плохое в жизни.

И все же представляется, что самовар с водкой на каком-либо молоканском собрании был исключительно редким, единичным явлением, а не правилом. Скорее всего, слухи о тайном пьянстве молокан распространяли их православные недоброжелатели, которым очень хотелось в чем-то укорить всегда трезвых сектантов. На эти мысли наводят и рассказы моего отца, Валентина Петровича Буянова, который всегда категорически отрицал наличие пресловутых самоваров, — по крайней мере, в деревне, где прошли его детство и юность.

Косвенные свидетельства говорят, что молокане в массе были чужды расовых предрассудков, и этот момент фиксировался в сознании современников. В мае 1903 г. в газете «Амурский край» была опубликована заметка следующего содержания: «Вечером 1 мая сего года по Амурской улице, недалеко от нового базара, шли два китайца. Навстречу им шёл русский из «кобылки», поравнявшись с китайцами, он размахнулся и ударил в висок одного китайца. Тот, обливаясь кровью, полетел с тротуара и свалился без сознания. Русский бросился бежать, но его поймали и привели назад. Видя, что дело плохо, он стал просить державших его, говоря: «Отпустите меня! Что я сделал — только кулаком ударил. Был бы русский, а из-за китайца не стоит!..». Из публики послышались замечания, что и китаец тоже человек. В это время успела уже набраться целая кучка рабочих, которая заступилась за русского «молодца», угрожая: «А ты, молоканская морда, молчи, а то мы тебе покажем, где раки зимуют». Защищавший китайца вовсе не был молоканин, а православный, но толпа почему-то считает защищающих «подлую тварь» молоканами»10. Впрочем, и среди молокан встречались обычные в простонародье настроения антисемитизма и презрительного отношения к китайцам — «ходям».

Методы, которыми пользовались благовещенские купцы для максимального извлечения прибыли, вполне соответствовали эпохе «дикого» капитализма и неограниченной рыночной стихии. Государство вмешивалось в предпринимательскую деятельность только в крайних случаях. В зависимости от условий амурские предприниматели действовали в широком диапазоне — от неэквивалентного обмена и заведомого обмана до самой настоящей уголовщины. В самом начале колонизации Приамурья распространилась грабительская пушная торговля с местными аборигенами. Потом на первое место вышла торговля «вразвоз» с барж и пароходов на Амуре и его притоках.

Наряду с законными средствами обогащения, некоторые предприниматели не гнушались и преступными методами. В начале ХХ в. в Благовещенске был издан коллективный роман из жизни Приамурья «Амурские волки», в котором описывалась криминальная деятельность некоторых благовещенских купцов. Произведение построено на сенсационных «разоблачениях» местных буржуазных воротил, наживавших громадные состояния на спекуляции золотом, на грабежах и убийствах. Ценность этих «разоблачений» весьма невелика: они нужны были главным образом для того, чтобы привлечь к роману внимание мещанско-обывательской публики, и, в конечном счёте, для увеличения числа подписчиков газет. Редактором романа являлся ссыльный журналист и литератор Александр Иванович Матюшенский-Седой (1862–1931 гг.).

С мая 1910 г. Матюшенский жил в Благовещенске, сначала сотрудничал в газете «Амурский листок», позже редактировал «собственные», уже упоминавшиеся газеты — «Амурский пионер» и «Благовещенское утро»11.

Роман «Амурские волки», написанный на живом материале, возбудил огромный интерес в местном обществе, что позволило Матюшенскому в короткий срок трижды переиздать его большими тиражами. Более того, по мотивам скандального романа в амурском театре был поставлен спектакль, который всегда проходил с аншлагами. Причём значительную часть зрителей составляли прототипы главных героев12.

Весьма интересны замечания, оставленные современником Александра Матюшенского, известным амурским ученым-краеведом Г. С. Новикововым-Даурским. В 1956 г. в кратком предисловии к отдельным главам романа «Амурские волки», впервые за долгие годы забвения появившимся в литературно-художественном и общественно-политическом альманахе «Приамурье», он писал: «Роман «Амурские волки» вначале публиковался в газете «Благовещенское утро», выходившей в Благовещенске в 1911–1917 годах, а затем, тем же набором, печатался отдельной книгой. Автором этого произведения, а также его продолжений — романов «Фальшивые сторублевки», «Взаимный банк» и других считался А. Матюшенский (до 1913 г. носивший фамилию Седой) редактор-издатель «Благовещенского утра». Фактически же авторство «Амурских волков» и других указанных романов принадлежит нескольким сотрудникам газеты, наиболее активными из которых были политический ссыльный К. К. Куртеев и Н. З. Перминов. А. И. Матюшенский-Седой лишь редактировал эти произведения. «Амурские волки» и продолжения не блещут литературными достоинствами. Однако для современного читателя они представляют некоторый интерес, так как довольно правдиво показывают мораль и нравы дальневосточной буржуазии начала ХХ века, разоблачают звериную сущность известных амурских воротил — Алексеева (в романе Алехин), Семерова (Семеркина), Косицыных (Покосовых) и других, наживших громадные капиталы путем обмана, воровства и кровавых преступлений»13.

Опубликованные 105 глав романа были подписаны различными псевдонимами: А. Седой, Юлия, Михай, Монгол, Кэтти, Крапива, Коляда, Н. Тульчин, Фантом. Из приведенной цитаты Г. С. Новикова-Даурского видно, что он считал, что авторство «Амурских волков» принадлежало нескольким сотрудникам газет «Амурский пионер» и «Благовещенское утро», в том числе К. К. Куртееву и Н. З. Перминову, а роль Матюшенского сводилась лишь к редактированию текста. По мнению же А. В. Лосева, справедливость этой версии вызывает сомнение, поскольку фамилии Куртеева и Перминова не встречаются на страницах указанных газет14.

С этим утверждением согласен и А. В. Урманов, который пишет, что поскольку Г. С. Новиков-Даурский никаких аргументов в пользу своей трактовки истории написания романа не привёл, уже одно это даёт основание поставить её под сомнение. Неправдоподобным выглядит и замечание, что главный претендент на роль автора «коллективного романа», Матюшенский ограничивался лишь ролью редактора написанных другими журналистами глав. Это опровергается и тем, что под подавляющим большинством глав стоит псевдоним А. Седой, которым Матюшенский подписывал многие другие свои произведения, в том числе романы «Фальшивые сторублевки», «Взаимный банк», а также книгу очерков «Благовещенские силуэты». А. В. Урманов также оспаривает слова Г. С. Новикова-Даурского, что ценность «Амурских волков» состоит в том, что они «довольно правдиво показывают мораль и нравы дальневосточной буржуазии начала ХХ века, разоблачают звериную сущность известных амурских воротил <…>, наживших громадные капиталы путём обмана, воровства и кровавых преступлений». Исследователь подчёркивает, что этот вывод во многом был продиктован сложившейся в советское время мифологией, общим отношением к свергнутым в октябре 1917 г. эксплуататорским классам. Подобный взгляд на роман «Амурские волки» не отражал подлинного его содержания, не выражал сути воплощённой в нем концепции русской действительности предреволюционного времени. Возможно, такой уводящий от истины, но идеологически выверенный комментарий учёному-краеведу пришлось составить, чтобы провести в печать хотя бы отдельные главы скандального произведения. Кстати, — продолжает А. В. Урманов, — в этой связи можно сделать еще одно предположение: возможно, версия Григория Степановича о том, что Матюшенский лишь редактировал написанный другими авторами роман, — нехитрый прием, позволяющий редакторам альманаха «Приамурье» избежать обвинений в публиковании произведения, ведущую роль в создании которого сыграл соратник демонизированного в советское время попа Гапона, а в послереволюционное время — «контрреволюционер», «белоэмигрант», в 1923 г. сбежавший из Советской России в Харбин.

Доподлинно неизвестно, чем руководствовался Новиков-Даурский, составляя предисловие, но результат очевиден: вольно или невольно краевед дал искажённую картину, представив авторов «коллективного романа» как принципиальных противников буржуазного строя, как бесстрашных обличителей язв капитализма. Понадобился целый век, чтобы пришло осознание необходимости полномасштабного, целостного исследования романа «Амурские волки» как общественного и социокультурного феномена, весьма органичного для ситуации кануна Первой мировой войны и двух революций.

«Амурские волки» — больше чем бульварный роман. На книгу можно посмотреть и как на зеркало, отразившее пусть и в несколько искривлённом виде, то, что реально происходило в начале ХХ столетия в Приамурье. Почти все её сюжетные линии и ответвления основываются на подлинных событиях. Это и ограбление транспорта, перевозившего золото с Ниманских приисков, и русско-китайский вооружённый конфликт 1900 г., и последующее разграбление имущества изгнанных на правый берег Амура или утонувших при переправе китайцев, и массовые волнения периода первой русской революции, и скандальные истории поджога пароходов, магазинов и домов их же владельцами — ради получения страховых выплат, и многое другое. Заменив настоящие имена прототипов романа вымышленными, его авторы в значительной степени развязали себе руки: они могли, почти без оглядки на возможные судебные иски и административные меры, основываться не только на достоверной информации, но и на слухах, предположениях, в том числе фантастических, они могли и домысливать и придумывать15.

Это хорошо видно по описанию в романе порядков в молоканской общине города, чему посвящено целых три главы (68, 69, 70). Суть этих порядков предельна проста: согрешил, смошенничал — отдай «десятину» Богу, точнее «святым старцам», руководителям общины, а уж они «отмолят», «снимут грех». Не поделился — главари общины сделают все, чтобы человека постигла кара, причём не небесная, а земная. То есть и в молоканской общине царят те же самые волчьи законы и нравы, что и в окружающей жизни16. Вот Фёдор Покосов (глава 68, «Священная десятина), составив план поджога собственного парохода ради получения большой страховой премии, встречает своего дядю Прокопия Покосова, который советует Фёдору заплатить «десятину» Богу, точнее, трём старцам, читальщикам Священного писания. Прокопий просит Фёдора отдать читальщикам немалую по тем временам сумму — 10000 рублей17. Фёдор соглашается, «он знал, что за спиной читальщиков стоят главари общины, которым выгодно морочит темную массу… Массе внушалось, что начётчики и читальщики обладают способностью замаливать грехи и предотвращать грозящую за них кару. Узурпировалась власть божества. «Стадо» должно думать, что власть божества в руках «пастырей». А отсюда: чего хотят «пастыри», того желает и божество. А для того, чтобы это убеждение твердо внедрилось в головы тёмных людей, необходимы факты солидарности «пастырей» с божественной волей. А раз таких фактов нет, то их нужно создать. И Покосов знал, что факты создавались весьма искусно и тонко.
…Покосову теперь припоминался целый ряд таких случаев. Поджёг такой-то дом, читальщикам не заплатил, и в результате полиции стало известно: как поджёг, кто поджёг, что при этом вывезено и вынесено из дома заранее и где спрятано. И, конечно, всё раскрывали, всё находили, во всем уличали. И поджигатель — в каторге. Другой сжёг магазин и тоже пожадничал, не заплатил читальщикам. И опять полиция оказалась осведомленной обо всём. И еще один в каторге! А главари и начётчики всякий раз внушают массе: «Вот видите, как Господь карает нераскаянных грешников!»18.

В итоге Фёдор решает заплатить деньги читальщикам и снимает в банке 10000 рублей (глава 69, «Святые мужи»). Он приходит к старшему читальщику, который разыгрывает целый спектакль: лицемерно просит Фёдора раскаяться в служении золотому тельцу, ставит его на колени, заставляет трижды кланяться и стучать лбом в пол, произнося при этом молитвы. После этого ритуала старец объявляет сумму, которую Фёдор должен заплатить Богу — 25000 рублей. Покосов с этим не соглашается и в гневе покидает дом главаря общины (глава 70, «Пред лицем старца возстани»)19.

Эти карикатурно-гротескные описания были основаны не на подлинной информации (молокане в силу своей корпоративной замкнутости не делились подробностями жизни в общине), а на разного рода невероятных слухах, сплетнях и домыслах, циркулирующих в мещанской среде Благовещенска, порождённых завистью и недоброжелательством к работящим и удачливым конкурентам.

Искажение исторической действительности в романе «Амурские волки» носит систематический характер и вызвано плохой осведомлённостью авторов о жизни молоканской общины. У сектантов никогда не было организованного руководства в виде «главарей и начетников», не было и реальной власти над «темной массой». Тем более неправильно описывать действия пресвитеров и старцев как заурядных рэкитеров. Сцена с покаянием Фёдора Покосова (коленопреклонение, поклоны с молитвами) характерна для православной обрядности, чего у молокан не наблюдалось. Вероятно, в этом эпизоде проявилось стремление авторов романа перенести на молокан стереотипы религиозного поведения православных христиан. Может быть, создатели «Амурских волков» хотели как-то уязвить Русскую православную церковь; критиковать её деятельность и негодные порядки, царящие в ней, они в условиях жизни в Российской империи начала ХХ в., естественно, не имели возможности. А разоблачения действий руководителей, хотя и еретической, но христианской секты косвенно бросало тень на православную церковь, создавало негативное отношение и к иерархам РПЦ.

Большинство мещан и купцов из среды молокан были успешными предпринимателями. Но некоторым, что называется, не везло в бизнесе. Одни терпели неудачу в делах по объективным непредвиденным обстоятельствам, других подводили разные рискованные предприятия. Так, в 1902 г. обанкротился торговый дом «Г. П. Косицын с сыновьями». Бывало, что молокане брались за разные сомнительные дела и вели их на грани нарушения закона. Их религиозная этика не содержала осуждения за подобное — главное, чтобы при этом не случилось публичной огласки. Ещё В. В. Верещагин отмечал: «Молоканин, при случае, не прочь надуть или даже украсть…»20. Известный исследователь переселенческого вопроса в России в конце ХIХ — начале ХХ вв. А. А. Кауфман в книге «По новым местам» писал: «Сами молокане на вид совершенные горожане, по существу — народ в высшей степени деловитый, оборотистый, склонный как никто к усвоению всякой новизны… В затратах на хозяйство или торговые операции молоканин никогда не стесняется размером собственных средств: «доподлинно знаешь, что у него ни гроша нет, а глядишь, — тысячную молотилку во двор везёт». Молокане… в совершенстве постигли значение кредита и выучились пользоваться им; по словам знающих людей, гильчинские молокане в одних только благовещенских банках задолжали сотни тысяч рублей, не считая частных займов и долгов фирмам по закупке сельскохозяйственных машин. При этом зажиточный или располагающий кредитом молоканин редко остается при одном земледелии: он обращается к торговле, подрядам, покупает или строит в Благовещенске дома, заводит мельницу или какой-нибудь завод, — в молоканских руках значительная часть благовещенской торговли и промышленности. И по всеобщему мнению, пальца в рот молоканину не клади — откусит. Да и вообще репутация у молокан далеко не лестная: им приписывают склонность к ростовщичеству и участию во всяких темных делах, совершающихся «около золота», и руководящую роль в прошлогодних избиениях китайцев, с молоканскими именами связываются рассказы о самых возмутительных случаях «вероломства и предательства, жертвою которого делались, при этом, более зажиточные китайцы»21.

А. А. Кауфман правильно отметил склонность молокан к рискованным делам, однако не следует принимать все остальные приводимые автором высказывания в адрес молокан на веру. Как видно из контекста, для создания своих записок А. А. Кауфман пользовался не документальными источниками и сведениями из канцелярии военного губернатора области, а слухами, зачастую распространяемыми конкурентами молокан. Впоследствии подобные слухи и рассказы, бытовавшие в обывательской среде Благовещенска, послужили основой для создания коллективного романа «Амурские волки».

В подтверждение сказанного можно привести следующий отрывок из книги А. А. Кауфмана «По новым местам»: «Первыми из обитателей Приамурья они (молокане — Е.Б.) начали покупать улучшенные орудия и машины, их пример увлёк за собой остальное крестьянство. У каждого молоканина, говорят местные обыватели, полон двор машин; сам, подлец, ничего не работает, все за него делает машина, помещика из себя изображает, встанет в восемь часов, в десять выедет на беговых дрожках в поле посмотреть и распорядиться; распорядится — и домой обедать»22. Подобный пассаж, представляющий самую настоящую злобную клевету на трудолюбивых молокан, в полной мере отразил зависть неудачников, лентяев и бездельников к процветающему и зажиточному сообществу предпринимателей Амурской области.

Таким образом, в начале ХХ в. в Благовещенске бытовало неоднозначное отношение к молоканской общине, но в общем преобладали негативные оценки деятельности духовных христиан. Эта ситуация отражала отрицание большинством населения страны буржуазных порядков жизнеустройства, самыми последовательными выразителями и проводниками которых как раз и были молокане.
Евгений Валентинович Буянов,
доктор исторических наук,
профессор кафедры религиоведения и истории АмГУ, г. Благовещенск.


  1. Соснина И. В. Правда об амурских сектантах. — Благовещенск, 1962; Она же. Критика идеологии современного христианского сектантства. По материалам Амурской области: Автореф. дис… канд. филос. наук. — М., 1963; Балалаева Н. М. О переселении молокан в Амурскую область // Ученые записки Хабаровского государственного педагогического института. — Хабаровск, 1968. — Т. 16 (серия историческая). — С. 24–39; Она же. История религиозного сектантства на Дальнем Востоке СССР (1859–1936): Автореф. дис…д-ра ист. наук. — М., 1971; Она же. Амурское молоканство в период 1906–1917 гг. // Вопросы истории Дальнего Востока. — Хабаровск, 1972. — С. 188–217; Она же. Упадок религиозного сектантства на Дальнем Востоке в условиях строительства и победы социализма // Там же. — С. 218–239; Она же. О попытке переселения земледельческого населения Амурской области на Камчатку в 1911–1912 годах // Вопросы истории Дальнего Востока. — Вып. III. — Хабаровск, 1973. — С. 3–9; Аргудяева Ю. В. Молокане в Приамурье // Традиционная культура Востока Азии: археология и культурная антропология. — Благовещенск, 1995. — С. 156–173; Она же. Крестьянская семья у восточных славян на юге Дальнего Востока России (50-е гг. ХIХ в. — начало ХХ в.). М., 1997; Она же. Культура и быт молокан Амурской области // Дни славянской письменности и культуры: Материалы тезисов и докладов к научно-практической конференции. — Владивосток, 1997. — С. 19–21; Она же. Роль конфессиональных групп русских в освоении Дальнего Востока // Российское Приамурье: история и современность: Материалы докладов научного семинара, посвященного 350-летию похода Е. П. Хабарова, 24–25 ноября 1999 г. — Хабаровск, 1999. — С. 57–61; Она же. Этническая и этнокультурная история русских на юге Дальнего Востока России (вторая половина ХIХ — начало ХХ в.). — Кн. I. Крестьяне. — Владивосток, 2006; Сердюк М. Б. Религиозная жизнь Дальнего Востока (1858–1917 гг.): Дис…канд. ист. наук. — Владивосток, 1998. 

  2. Памятная книжка Амурской области на 1914 год. — Благовещенск, 1914. — Таблица 3. 

  3. Морозов И. П. Молокане. — М.; Л., 1931. — С. 77. 

  4. Балалаева Н. М. О переселении молокан в Амурскую область… — С. 24. 

  5. История Благовещенска. 1856–1917: В 2-х т. — Т. 1. — Благовещенск, 2009. — С. 130. 

  6. Обзор Амурской области за 1895 год. — Благовещенск, 1896. — С. 51. 

  7. Камчатские епархиальные ведомости. — 1898. — № 20. — С. 363–365. 

  8. Обзор Амурской области за 1896 год. — Благовещенск, 1897. — С. 22. 

  9. Труды Амурской экспедиции. — Вып. VII. Т. II. Животноводство и кормовой фонд Амурской области. Отчет члена экспедиции старшего специалиста по животноводству департамента земледелия К. И. Чукаева. — СПб., 1912. — С. 103. 

  10. Амурский край. — 1903. 4 (17 мая). 

  11. Лосев А. В. Александр Иванович Матюшенский (Полемические заметки о новоявленном «классике» амурской литературы) // Избранные труды по литературному краеведению Приамурья. — Благовещенск, 2011. — С. 173. 

  12. Пушкарев В. Найден волчий след // Благовещенск. — 2009. 27 ноября — 3 декабря. 

  13. Новиков-Даурский Г. С. Предисловие // Приамурье. Литературно-художественный и общественно- политический альманах. — Благовещенск, 1956. — № 5. — С. 120. 

  14. Лосев А. В. Указ. соч. — С. 174. 

  15. Урманов А. В. Роман «Амурские волки» как литературный феномен // Культурное наследие Дальнего Востока и Забайкалья. Материалы региональной научно-практической конференции, посвященной 120- летию основания Амурского областного краеведческого музея и 130-летию со дня рождения известного ученого-краеведа Г. С. Новикова-Даурского. — Благовещенск, 2012. — С. 124, 125–126, 127–128, 130. 

  16. Урманов А. В. Указ. соч. — С. 139–140. 

  17. Амурские волки. Коллективный роман из жизни Приамурья. — Благовещенск, 1996. — С. 307–311. 

  18. Там же. — С. 311–312. 

  19. Там же. — С. 314–318. 

  20. Верещагин В. В. Повести. Очерки. Воспоминания. — М., 1990. — С. 130. 

  21. Кауфман А. А. По новым местам (очерки и путевые заметки). 1901 — 1903. — СПб., 1905. — С. 49–51. 

  22. Кауфман А. А. Указ. соч. — С. 50. 

Опубликовано 30.12.2013 г.