Молокане

Духовные христиане
ИЦ «Еркрамас» http://yerkramas.org Хан В.

«Мы вроде русские… Но болеем мы за Армению»

После того, как Екатерина II выслала из страны молокан, о них, вроде как, забыли, а они о себе и не напоминали. Молокане покинули Россию, чтобы сохранить свою веру. Расселившись на территории Армении, эти странные русские приняли главные законы страны: выращивать хлеб из камня и никуда не торопиться. Что касается армян, то они твердо знают три вещи: во-первых, нелюдимые, во-вторых, русские, а в-третьих, изгнанники. Вот уже три века эти «странные русские» живут в Армении и на родину не собираются. Кстати, понять, где же их родина оказалось сложно.

По утрам в Ванадзоре холодно даже в самые жаркие месяцы — север страны. Рано утром на улице нет ни бродячих собак, ни дворников, ни торговцев. Рядом, через дорогу, центральный рынок. Утро в самом разгаре — 7.00, а на улице ни одного предпринимателя. Да, в Армении никто никуда не торопится: зачем торопиться, если можно все успевать.

Мартун

Молоканские села находятся в 10-20 км от города. В села ходит автобус неопределенного цвета: то ли грязно — желтый, то ли бледно-оранжевый. Цвет отварной моркови в кожуре. Эти автобусы остались еще с советских времен, как и ржавые вывески «Гостиница», «Аптека», «Универмаг». На лобовом стекле написанная от руки табличка «Фиолетово». Водитель Мартун — армянин лет пятидесяти, с грустно опущенными уголками глаз, седыми кончиками волос и стареющей улыбкой делает долгую затяжку. Над его головой еще одна написанная ручкой табличка: «Проезд 150 драм».

— Знаете, молокане — они нормальные. Но странные. Понимаете, странные: ходят с бородой, не крестятся и не молятся, церкви у них нет, священника тоже. А в Бога верят. Как так? Не понятно, но главное верят. Крепко верят. Со времен Екатерины они здесь живут, а веру не сменили. И себе не изменили. А самое главное, знаете что? У них нет ни капли нашей крови. У них даже вашей крови нет, российской — у них русская кровь. Вы думаете, в России русские живут? Нееет. Настоящие русские люди живут здесь — молокане.

На сегодняшний день в Армении осталось два села, где живут духоборы — Лермонтово и Фиолетово. Остальные села хоть и сохранили русские названия, давно заселены армянами. Русские начали покидать Армению еще в начале 90-х, когда даже из камня не получался хлеб.

— Я знаю, к кому вам надо, — продолжал Мартун, — у меня в Лермонтово есть знакомый хороший — Андрей. Я с ним давно знаком и вам с ним будет интересно.

— Он кто?

— Как кто? Молоканин. Он живет в Лермонтово и вам обязательно надо с ним пообщаться. Я должен вас предупредить: они не любят прессу. Я много раз видел, как они закрывают окна и двери перед камерами. Видел, как с телевидения их снимали на камеру из-за угла. Поэтому вам надо к Андрею. Он любит общаться с журналистами, рассказывать и фотографироваться. Я вас довезу до его дома, а там сами разберетесь.

Лермонтово. Болотины

Пытаясь попасть к Андрею «не знаю как фамилия, но много говорит», я попала в другой дом. К счастью. Я просидела возле дома загадочного Андрея около часа, кутаясь от холода и спасая свои кеды от куриного помета. И первое, и второе было бесполезным занятием.

— Вы кто и зачем вам Андрей? — спросил мужчина, выйдя из двора через дорогу.

— Я хотела у него рюкзак оставить, чтобы деревню посмотреть. Мне сказали можно — сказала я скороговоркой, пока он не захлопнул передо мной калитку и не задернул шторы в окнах.

Начались странности.

— Так заходите, у нас оставьте. Вы надолго? Вот туть и поставьте. Вы извините, у нас ремонт идеть, грязно…

— Вы проходите, я сейчас чайку поставлю — попьете.

За ширмой старая русская печь, у окна большой деревянный стол, старинный комод и большая посуда. Оказалось, это общая черта молоканского быта. Много работаем — много и едим. Большие тарелки, большие ложки, кастрюли.

За считанные минуты на столе появились хлеб, овощи и тарелка горячего супа. С мясом. Мясо — отдельная история в Армении. Несмотря на то, что почти в каждом дворе есть не меньше двух коров с потомством, мясо — непозволительная роскошь. Скотину откармливают к зиме, чтобы потом оптом продать мясо и перезимовать. Или сделать крупную покупку — компьютер или мультиварку. И молокане, и армяне живут в одинаковых условиях.

— Поешьте, а то вы, наверное, замерзли. Смотрю в окошко — вы сидите, я Петю и послала за вами. Только не понятно было — мальчик вы или девочка.

Речь Кати разительно отличается от речи ее мужа — никаких признаков диалекта. Пока Катя суетилась у плиты, Петя рассказывал мне о молоканстве.

Молокане — секта, которая возникла в конце 17 века в России, примерно в то же время, когда в Европе начали появляться протестанты. За отрицание креста, церкви и священства российская императрица изгнала духоборов из России. Молокане рассеялись по всему миру — Кавказ, Закавказье, Ближний Восток, Америка. В России они тоже есть, в основном в Сибири.

— А вы в России не хотите жить?

— А что Россия? Мы граждане Армении. На таких же правах, как и все приезжие там — иностранцы. Вот как и получается: мы — русские, а нам гражданство не дають и вообще не признають людьми. А вот приезжають в Россию те же таджики или киргизы, да даже армяне и через полгода у них российские паспорта. Я жил в Москве. Работал на заводе. Но без гражданства никуда. Ни отношения нормального к тебе, ни жилья, ни нормальной зарплаты. А мы, молокане, в отличие от русских не пьем — работаем.

— Петь, ну ты же тоже русский, — смеется Катя.

— Русский, но с армянским паспортом, значит не русский, — упрямится Петя.

Петя — мужчина лет сорока, смуглый брюнет с карими глазами. Он совсем не похож на голубоглазых односельчан.

— Ну ладно, Петь, поди чайку с нами попей. Мы и здесь, Бог дает, живем, — у Кати приятный мягкий голос, чистая речь и открытое доброе лицо, — Привыкли уже. Родители наши тут жили, а им было тяжелее. Войну пережили. Трудно, тяжело, но жаловаться тоже грех. Вот денежку накопили — ремонт делаем. Сын школу закончит, надо его учиться отправлять. Надо денежку собрать. Старшие дети в России сами стараются, но все равно хочется и им помочь. Молоко-сыр, мясо на рынок отвезем — отложим. Ничего, так потихонечку живем. Кто работы не боится, тот не пропадет.

Все-таки мне странно, почему у Кати речь «очищена» от диалекта. Время приближается к обеду, за окном никого. Даже детворы не слышно. Субботний день — особенный. Все готовятся к воскресенью.

Через полчаса Катя ведет меня через всю деревню в сельскую школу. Село молокан — русское. Грязь, деревянные дома с петушками на крышах и покосившиеся заборы. Катя — учитель русского языка и литературы, вот почему у нее чистая речь. Она слегка накрашена и в легкой косынке.

— Я педагог, мне можно и волосы подстричь немного и подкраситься, я же на люди выхожу. Иногда и брючный костюм надеваю. Деловой.

Пока мы идем в школу, с Катей все здороваются — сельские врачи и учителя всегда самые известные и уважаемые люди. Каждому Катя говорит примерно одно:

— Здаров! В школу иду — вызвали подписать бумаги. А это к нам гостья из Москвы приехала, Орешкина нашего хочет увидеть, Андрея. Кстати, не видали его? У нас не говорят «здравствуйте», — поясняет она мне, — говорят «здаров». Здаров — значит, ты желаешь человеку здоровья, от души. Здравствуйте — слишком официально и грубовато.

— Как же быть со старшими? Неудобно так фамильярно…

— Меня это тоже смущает. Сама понимаю, что со старшими так неловко разговаривать, но так принято, поэтому приходится.

Я успела заметить, что Катя понимает гораздо больше, чем кажется. И слово «приходится» я услышу от нее не раз. Катя — грамотная, мыслящая женщина, вынужденная прогибаться под неизменчивый молоканский мир, иначе здесь не проживешь — община не потерпит.

Люди с нескрываемым любопытством рассматривают меня голубыми глазами, потом неуверенно улыбаются: «Здрасссьте…».

— Вы не удивляйтесь, что на вас так смотрят. Вы все-таки очень необычно выглядите.

Я мысленно пытаюсь встать рядом с молоканкой, которая нам встретилась. В сравнении с ней, в длинной юбке, кофточке, застегнутой под горло и косынке, из-под которой вдоль спины вьется коса, я выгляжу как минимум необычно. Коротко стриженные волосы, пять сережек в одном ухе, две — в другом, кольца, браслеты и крест. Дальше джинсы с потертостями на коленках и толстовка.

Катя последовательно проводит меня из класса в класс, самый большой из которых — на двенадцать учеников. На стенах висят плакаты, нарисованные цветными карандашами и красками. Падежи, склонения, таблица умножения — продукт сотворчества детей и учителя.

— Знаете, нашей молодежи сложно очень.

— Почему?

— Нельзя ничего. Наши старики ничего не разрешают. Когда мы были молодыми, у нас клуб был — танцевать ходили. По вечерам собирались компаниями и по всему селу гуляли, с гармонью, песни пели. А сейчас тишина в деревне.

— Зачем клуб закрыли?

— Нельзя. Грех.

— И что молодежь? Не требует?

— Да ничего. Просили открыть клуб — не разрешили: мол, разломают там все. То бы они в клубе все были, танцевали — пели, а это соберутся где-нибудь, в телефонах музыку включат и стоят тихонечко слушают. Разве это веселье для молодежи?! А еще того хуже, пить начинают. По подворотням, тайком.

Все грешны, не в клубе дело. Мы возвращаемся домой.

Орешкин

— Что же нам с Орешкиным делать? — спрашивает Катя то ли у мужа, то ли у мироздания, — нет его нигде. Через все село прошли, все его видели, но нигде его нет. Вам обязательно надо его увидеть. Когда вы его услышите, все поймете.

— Найдеть, — спокойно говорит Петя, — раз приехала, найдеооть.

Орешкин шел мне навстречу. Как в кино. И, как в кино, мы разошлись. Пока я нацеливала объектив, он резво со мной поздоровался и исчез в переулке. Если не судьба, то принцип нас сведет снова. Я уселась на камень напротив переулка, в который свернул молоканин. Ждать.

— Здравствуй, милая, чего тебе?

— А я к вам…- не знаю, что сказать дальше. Передо мной старец. Праведник. Почти святой. Чем-то Петр Мамонов из фильма «Остров». Ну или вообще Петр Мамонов. Орешкин буравит меня голубыми, практически прозрачными глазами. У Андрея огненная длинная борода, растянутая футболка и картуз. На вид ему сорок — сорок пять лет.

— А я ведь тебя первый раз увидел, я убежал. Испугался.

— Почему?

— А ты зачем крест надела, милая? — Орешкин, щурясь, пытается вывернуть мне душу, — не спасет он тебя. Сними его. И кольца свои сними, серьги. Волосы пусть отрастут. Повяжи косынку, надень юбку и молись Господу нашему Иисусу Христу. А это все брось. Это дьявольское. Это не спасет.

Когда говорят, что спасенья не будет от главного — креста, больно. Чувствую, как на глаза наворачиваются слезы. Судя по всему, результат ему понравился:

— А я тебя испугался, в лес ушел. Но в глаза заглянул твои, вижу — добрые. Решил поговорить. Как тебе у нас? Мы же выселенцы, изгнанники. Екатерина нас выгнала. А за что? За веру чистую? За то, что не продались? Не пошли на поводу у священников? А ты знаешь, что они все от дьявола? Бесы в них сидят. За пьянство, за бл…во всех их ждет наказание. Москва — это Содом и Гоморра. Она первая сгинет, когда божий суд настанет, — Орешкин трясет передо мной своей рыжей бородой и щурится. Я заметила, что он предпочитает разговор в форме монолога, — Родители есть?

— Есть, — спокойно отвечаю я.

— Поклон матушке с батюшкой передавай. Своя квартира в Москве или снимаете?

— Снимаем… — вопросы Орешкина стали более приземленными и житейскими.

— А вы не снимайте. Знаешь, что делать?

— Что? — неужели у молоканина есть способ приобретения квартиры честно, без ипотеки, за сносную цену, да еще и в Москве?

— Найди в Москве старушку одинокую. Возьми заботу о ней на себя, а она тебе за это квартиру отпишет. В благодарность. И будешь с родителями там жить с божьей помощью. Иисус учил милосердными быть по отношению к старикам. Пусти милосердие и в свою жизнь, а Господь тебе за это поможет — квартиру получишь. Обретешь крышу над головой для себя и для семьи своей. Будете по вечерам собираться и молиться за общим столом.

Стоп. Нимб над головой Орешкина вдруг растаял. Неумолимо. Молоканский Святой оказался вполне земным практичным человеком.

— Ну да. Так тоже делают…

— И ты сделай. Только из милосердия.

Квартира в Москве в обмен на милосердие. Может, в Москве это называется также?

— А почему вы крест не признаете?

— Ним же Христа мучили. Это же оружие. Орудие убийства, а вы ему поклоняетесь, на шее носите. В церковь ходите. Но недолго всему этому быть. Настанет Суд божий и останутся только истинные дети божии. Это мы, молокане и, возможно, армяне. Мы не зря здесь оказались. Армяне ведь тоже мученики. Над ними турки как издевались, знаешь?

— Про Геноцид? Знаю.

— Вот, милая. Армяне тоже портиться стали, но они верующие. Это их и спасает. Ох, досталось им. Землетрясение было. Это предупреждение. Весь район перевернуло. Спитак под землю ушел. А наши села остались. Лермонтово и Фиолетово выстояли. Нас Господь защищает. И вера нас держит всех вместе. Если бы мы не верили, давно бы уже разбежались, люди они такие, сама знаешь, нужно скреплять.

Когда я пересказывала Кате наш разговор, она, чистя картошку, улыбнулась:

— Да вы не принимайте близко к сердцу, что он говорит. Он умный, общительный… — Катя подыскивает слова помягче, — но…никакой он не старец. Я же говорила, вы все поймете. И за ним грехи есть.

Собрание

Когда я прощалась с Орешкиным, в город ушел последний автобус. Мартун, проезжая мимо, радостно улыбнулся и показал большой палец — все в порядке. Я подружилась с молоканами, он — отработал день.

— А вы оставайтесь у нас ночевать, — предложила Катя, — Куда вы в ночь поедете. Поздно уже. Сегодня баньку затопим, картошечки пожарим. Место у нас есть. А утром, если хотите, пойдете со мной на Собрание.

У молокан нет церкви, равно как и священнослужителей. Собрания проходят каждое воскресенье, рано утром. Пожалуй, это единственный день в неделе, когда жители села могут нарядиться — выход в свет.

— У нас все добровольно, — говорит Катя, — никто никого не принуждает, не заставляет. Не хочешь — не ходи. Но видите как: если не будешь ходить на Собрание или кто-то из твоей семьи, то община насторожится. Помогать не станут. И умершего родственника никто не придет отпевать и оплакивать. Вот мама у меня умерла, пришел пресвитер, отпел. А если бы я не ходила, никто бы и не пришел. Так что приходится ходить. Хотя бы кто-то один из семьи. Вот завтра Петя не пойдет, надо мне идти. А пока мы там будем, Петя пельмешек налепит, придем — пообедаем.

Через все село тянутся люди разных возрастов. Женщины в светлых платьях или юбках, в косынках. Мужчины в рубашках, с русским вышитым поясом, с длинными бородами. То и дело слышится «Здаров».

— Будьте готовы к тому, что все будут смотреть на вас, — предупреждает Катя, мы заходим в дом.

Посередине комнаты стоит большой деревянный стол. За столом сидят самые старшие. Рядом на скамейках сидят женщины — певуньи. Те, кто помоложе, садятся подальше. Мы с Катей устроились в самом последнем ряду у стены — отсюда всех видно. В помещении тихо и душно. На окнах висят кружевные занавески, на полу коврики. Каждый заходящий в дом кланяется старшим: «здаров» и быстро усаживается на скамейку. Мы пришли за сорок минут до начала.

— Если вы устанете или вам не понравится, вы можете встать и уйти, не обязательно сидеть до конца, — предупредила шепотом Катя. Время от времени она наклонялась и шепотом рассказывала о присутствующих. Оказалось, на собрании нет пресвитера. Его вообще нет в селе. Прежний пресвитер недавно умер, а нового не выбрали. На прошлом собрании было выдвинуто несколько кандидатур, но сами кандидаты отказались от поста — слишком большая ответственность. Пресвитер не только ведет собрание, он является старейшиной в общине. К нему идут за советом, за помощью и утешением.

Мне показалось, что мне дурно. Меня окружают люди со светлыми волосами, глазами и в светлой одежде. Старики молчат, молодежь — шепчет. Воздух в комнату практически не поступает. Мой крест лежит в нагрудном кармане рубашки, а я сижу в окружении сектантов. Но это добрые сектанты. Они не приносят жертв, не вымогают деньги и не вербуют заблудших и заблудившихся. Среди стариков начинается суета.

— Решают, кому Собрание открывать — никто не хочет.

У меня начинается тихое раздражение. Пресвитера нет, воскресный день, время начинать. Старики указывают друг на друга, молодняк ерзает. Лично мне хочется на свежий воздух. В комнате душно, никто не торопится, время идет. Наконец, старики начинают петь. Их подхватывают бабушки. После того как пение затихает, поднимается один из мужчин и читает главы из Бибилии. Какую главу читать, определяют старшие: называет номер главы и страницу и читающий приступает. Затем снова начинается пение. Все это продолжается на протяжении четырех часов.

Читают по-разному. Старики громче и бодрее, молодые парни — тихо и невнятно. Некоторые читают по слогам, неправильно расставляя ударение в словах, глотая окончания и «пережевывая» особенно длинные и сложные слова. Безграмотность у молокан не то чтобы приветствуется — она не возбраняется. Ограниченность в знаниях порождает в человеке страх перед самостоятельным выбором, шагом, мыслью, потому человек держится за свою общину. Поэтому она до сих пор и жива. Именно об этом и толковал Орешкин.

Если у парней и есть возможность уехать, то девчонкам сложнее. Поедешь в город учиться — замуж не выйдешь. Община решит, что гулящая.

Таких семей как у Кати, в селах немного. Катя — интеллигентная грамотная женщина. Ей повезло: она и мужа по себе нашла — мыслящего человека, и детей воспитала в этом направлении. Молоканская молодежь в массе своей, впрочем, не сильно отличается от нашей, российской. Часть пытается вырваться из этого круга: учится, рвется уехать хотя бы в Ереван. Другой половине особо много и не надо. Днем работа — скотина, навоз, земля. Вечером — интернет, гулянье до утра. Особенно хорошо, если успели купить пиво.

Катя тоже всегда мечтала жить в городе. Это ей и Петя обещал.

— Иногда так все надоедает: работа, земля, навоз. Я разозлюсь, начинаю Пете высказывать: обещал мне жизнь в городе. А где я теперь? Но Петя не виноват — сначала папа умер, потом мама заболела — пришлось возвращаться. Мама умерла, а тут хозяйство, дом, куда уже уедешь. Так и остались. Ничего. С божьей помощью.

Фиолетово. Аринины

Семья Арининых — классическая семья. Не только в Фиолетово, но, как мне показалось, во всем мире. Семья, состоящая из нескольких поколений, в меру большая, в меру обеспеченная. Сказать, что Аринины нищенствуют нельзя, но они и не миллионеры — середняки. С утра до вечера они трудятся, с перерывом на обед и послеобеденный сон. Завершение работы, ужин за большим столом и отдых. Во дворе у них живут пес Дружок, коровы с телятами, а в подвале — ежи. Они живут в центре села в небольшом доме. Ругаются, мирятся, дуются друг на друга. У деда Петра, старого больного человека, старческие капризы. У Даши, младшей дочери, переходный возраст, а у Леночки, внучки — зубки режутся

— Все на меня шумят нынче, злятся, — не выдерживает под вечер тетя Надя, когда все расходятся по комнатам, — пойдем на скамейку, погрызем, — она засыпает в карман семечки, и мы выходим на скамейку к воротам.

Это удивительная часть сельской жизни — вечернее сидение на скамейке с семечками. Каждый вечер по всей Армении в селах и провинциальных городах жители сидят на скамейках во дворах, парках, скверах. Грызут семечки, играют в нарды. Из соседнего дома выходит близкая подруга семьи — тетя Таня.

— Ой, девки, а чой-то вы, сядите, не работаете, грызете туть? Надек, дай семечек.

— Айда с нами посиди чуток, Танек.

— Не, Надь, пойду. Сейчас оглоеды мои придуть, надо кормить.

Фиолетово разительно отличается от Лермонтово: больше, чище, богаче.

— У нас сейчас появляется то, что в Фиолетово появилось уже лет десять назад, — говорил Петя. Так оно и есть. Фиолетовцы подтверждают: у них и комбайны давно есть, и косилки. Да и дома большие, обустроенные. Не у всех, конечно, — все зависит от материального положения семьи. У Арининых нет ни комбайна, ни косилки — вся работа руками. У молокан большие руки, даже у детей. Люди, веками живущие физическим трудом, не рождаются с руками пианиста.

Об этом селе мне рассказывали как о добровольном гетто. Люди сами себя изолировали от внешнего мира, ни при каких условиях не принимая чужаков. На деле оказалось совсем иначе. В селе люди все более чем общительные, настолько, что проходя через село в дом Арининых, одна из женщин обратилась к тете Наде: «Надек, эт кто?». Тетя Надя не растерялась:

— Племянница жены двоюродного брата Феди, — всю ночь теперь думать будет, кто ты, — смеется удовлетворенная тетя Надя.

Тетя Надя встает в пять утра, чтобы подоить корову перед выгоном на пастбище. Она готовит завтрак, обед и ужин и еще что-то, чем можно удивить и полакомить. Делает сыр и сметану, кормит свою большую семью, пса и ежей в подвале.

Тетя Надя, Катя, тетя Таня — русские женщины в Армении. Настоящие женщины. Они работают наравне со своими мужчинами, рожают детей, хоронят родителей и не ищут лучшей жизни. Хотя, иногда мечтают. Женщины везде остаются женщинами: работящие, иронизирующие тонко и незатейливо одновременно, верные своему дому, мужьям и Богу.

Как небольшая часть России оказалась в Армении и живет до сих пор, так и осталось для меня загадкой. Пока я жила среди них, я подумала, что они — далеко не самая худшая часть России. Стойкие, верные, верующие. Они смогли не утратить что-то очень важное и едва уловимое, чего давно уже нет в России. Мораль? Нравственность? Или нравственность в условиях общемировой морали? Об этих странных русских по всей Армении ходят легенды, мифы и слухи. А на родине, в России, о них знают единицы.

— Где же ваша родина? Здесь или там?

Дядя Федя разводит руками:

— Так мы же русские. Такие же как и вы. Просто ушли из России — вера у нас другая. Нас не выгнали, ты не слушай — мы сами ушли.

Все разъяснила Катя:

— Мы вроде русские, не армяне и с ними не смешиваемся. Но болеем мы за Армению. Наши предки здесь, родители похоронены. Да и нам здесь доживать. За Армению и болеем, переживаем. Может, и дети сюда вернуться наши, внуки. Родная земля, она знаете, так. Где мама с папой похоронены, там и Родина.
Виктория Хан

Опубликовано 24.08.2014 г.