Молокане

Духовные христиане
Вестник СПбГУ. Сер. 9. 2010. Вып. 2 — С. 31–39. Ильинская Т. Б.

Молоканство в творчестве Н. С. Лескова

Исключительное внимание Н. С. Лескова к отечественному религиозному разномыслию, к народному «боговедению» выразилось, в частности, в мотивах и образах, связанных с молоканством — крестьянским религиозным течением, сформировавшимся в конце XVIII в.

В религиозной публицистике писателя молоканская секта занимает достаточно заметное место, однако интерес к догматическому и нравственному богословию молокан не привел Лескова к созданию художественных образов исповедников молоканского вероучения, в то время как незаурядные натуры старообрядцев, квакеров, штундистов и толстовцев представлены в лесковских рассказах. Но отражение феномена молоканства в народном сознании весьма занимало Лескова, который использует слухи о молоканах в создании образов Павлина («Павлин», 1874), Голована («Несмертельный Голован», 1880), отрока Гиезия («Печерские антики», 1882).

Своеобразие лесковского восприятия этой секты особенно заметно на фоне суждений других авторов о молоканах как христианах-практиках. Так, Н. И. Костомаров подчеркивает этическую доминанту у исповедников этой разновидности духовного христианства: «Из множества разнообразных сект наших, может быть, ни одна столько не заслуживает внимания внутренним смыслом своего вероучения, по приложению своих начал к жизни, как молоканская секта. К сожалению, она мало обследована и разъяснена до сих пор и об ней в народе существуют сбивчивые и разноречивые понятия»1. Однако несмотря на пристальное внимание Лескова к попыткам прямого приложения христианского вероучения к жизни (именно «практическое христианство» было лейтмотивом в лесковских описаниях штундизма и начального периода развития толстовства), молоканство оказывается далеко не на первом плане лесковской картины «русского разноверия».

Многочисленные упоминания о молоканах основываются у Лескова на близком знакомстве писателя с этой сектой, известной ему как по личным, идущим с детских лет впечатлениям, так и по многочисленным письменным источникам — молоканскому катехизису, исследованиям о молоканстве ученых-богословов, миссионерским трудам православных священников. Эпистолярий и публицистика Лескова обнаруживают осведомленность автора в истории и вероучении молокан.

Среди трудов, в которых рассматривалась молоканская догматика, Лесков выше прочих ставил сочинение О. М. Новицкого «О духоборцах» (Киев, 1832)2, считая его не утратившим своего значения и через шесть десятилетий после первого издания. Так, в письме Толстому от 4 декабря 1892 г., сообщив о просьбе А. Ф. Кони указать авторитетные труды по штундизму, Лесков дает высокую оценку книге Новицкого: «… из всего, что я знаю, мне наилучшим показалось старое магистерское исследование Ореста Новицкого “о духоборцах”. Там именно есть основания, которые одинаковы у духоборцев, иконоборцев, молокан и штундистов. А разницы, между ними существующие, не делают различия в основах их веры, и потому все сектанты этого духа могут быть защищаемы на одной и той же почве. Книжка же Новицкого хороша тем, что она кратка, ясна и кодифицирована, а церковная злоба в ней умещена в местах очевидных и благопотребных. И потому я указал Кони на эту книжку по преимуществу»3. Из приведенного письма можно заключить, что для Лескова книга Новицкого имела ценность, во-первых, как сочинение очень умеренного обличительного пафоса и, во-вторых, как добротный аналитический труд, ясно и четко излагающий историю и основные догматы духоборческой и молоканской сект.

Наряду с исследовательскими трудами, среди которых важное значение имели также «Письма о расколе» П. И. Мельникова, Лескову были известны и первоисточники, в частности книга, излагающая догматы молоканской веры «Вероисповедание духовных христиан, обыкновенно называемых молоканами» (Женева, 1865). Судя по тому, что эту книгу Лесков дословно цитирует в очерке «Энергическая бестактность», писатель не только был знаком с ее содержанием, но имел ее в своей библиотеке.

Среди трудов миссионерского характера, посвященных молоканству, следует рассмотреть еще несколько книг, упоминания о которых у Лескова нам обнаружить не удалось, однако сведения о его детстве позволяют почти безоговорочно утверждать, что Лесков был с этими книгами знаком.

Известно, насколько определяющим для Лескова было общение с орловским священником Евфимием Остромысленским, другом отца будущего писателя, наставником в вере в детские годы, а впоследствии — многолетним корреспондентом Лескова, уже жителя Петербурга4.

Именно молоканство было главной темой трудов священника Евфимия Остромысленского. Среди достаточно скромного писательского наследия о. Евфимия молоканству посвящены 5 трудов, первый из которых был напечатан в 1841 г., последний — в 1885 г. По небольшим книжкам отца Евфимия восстанавливается следующая картина. В 1837 г. о. Евфимию, который был членом тюремного комитета, пришлось по приказу начальства увещевать молоканина Ивана Зайцева, беседы с которым так захватили молодого священника, что он не только по обязанности, но и по глубокой внутренней потребности стал с ним встречаться. Естественно предположить, что, будучи другом Семена Дмитриевича Лескова, отца будущего писателя, священник-миссионер делился с последним своими соображениями об отвергающих церковные таинства и церковную обрядность молоканах. Тема этих предполагаемых бесед должна была крайне интересовать отца Лескова, поскольку у того были весьма самостоятельные взгляды на церковность3.

Встреча о. Евфимия с заключенным молоканином, определившая его судьбу как духовного писателя, отнюдь не была началом истории молоканства в Орловской губернии, что подчеркивает сам автор брошюры: «О секте молоканской в Орловской епархии было известно еще при начале настоящего столетия»5. Эти сведения о. Евфимия согласуются с другими источниками, в которых Орловская губерния фигурирует как средоточие молоканства. Таким образом, молоканство в Орле было явлением заметным еще за три десятилетия до рождения Лескова, и ко времени детства будущего писателя среди орловцев скорее всего уже обросло своей мифологией. Поэтому неслучайно в «лесковском» молоканстве на первый план выходит именно народная интерпретация этого вероисповедания.

В художественном творчестве Лескова образ молоканства появляется более чем через 10 лет после начала занятий расколосектантством. В рассказе «Павлин» это слово становится существенным элементом того сплетения фантастических слухов, которые были порождены всеобщим любопытством к Павлину. Наряду с принадлежностью к молоканской секте, Павлин подозревается в ограблении и убийстве, однако к слухам о вероисповедании своего героя автор проявляет более значительный интерес. В рассказе о суровом швейцаре, ставшем впоследствии монахом, автор выделяет три момента, на основании которых Павлин другими «служащими людьми» объявляется «молоканом». Во-первых, Павлин, державшийся уединенно, представляется простонародным обитателям дома существом загадочным, возможно, принадлежащим к какому-то тайному сообществу. Довольно обстоятельно описанная атмосфера таинственности, окружавшая Павлина, предваряет второе звено в цепи умозаключений, приведших к мнению о принадлежности Павлина к молоканской секте: «Что так тщательно хранил Павлин в своей вечно запертой комнате, — этого никто не мог отгадать, а так как нельзя же было оставить этого без объяснения, то учредившийся в доме наблюдательный комитет за Павлином открыл, что он тоже чрезвычайно бережлив, умерен в пище и не пьет ничего, кроме воды и молока, — поэтому комитет объявил, что Павлин “молокан”. Это всем очень понравилось… »3. В приведенном фрагменте приводится довольно редкая мотивировка принадлежности к молоканству, на основании которой возникает представление о «Павлине-молокане».

Слово «молокане» возникло как презрительная кличка нарушителей православного благочестия, которые в постные дни пьют скоромное молоко. Такое словоупотребление у Лескова встретится в «Печерских антиках». В «Павлине» же писатель подключает другую сторону народной этимологизации слова «молоканин», которое может осмысливаться как «трезвенник», т. е. человек, предпочитающий алкоголю молоко (в русской печати, посвященной проблемам расколосектантства, не раз отмечалось отсутствие пьянства в молоканской среде). Отказ от вина звучит в жизненном credo Павлина: «Я, — говорил он, — никогда болен не был и не знаю, зачем болеть: живи как следует; не пей вина, ни кофею, не копти грудь табаком — и не заболеешь… »3. Безусловно, такие принципы делали надменного и нелюдимого швейцара чужаком для прочих простонародных обитателей дома.

И, наконец, мнимое «молоканство» Павлина возникает в представлениях любопытствующих как объяснение его «заносчивого и гордого»3 характера. «Это… удовлетворило общественную пытливость насчет личности Павлина настолько, что все почили в спокойной уверенности, что Павлин гордец по религии»3. Cущественно, что именно с этим умозаключением о сектантах — «гордецах по религии», — автор проявляет частичную солидарность: «Как во всяком вздоре есть своя доля истины, так было и здесь: Павлин действительно был заносчив и горд и не хотел допускать ни малейшего сближения с собою никого из служащих людей»3. Здесь подчеркнута та грань сектантского мироощущения, которая основывается на противостоянии церковности и влечет за собой необходимость самозамкнутости, порой оборачиваясь высокомерным отношением к инаковерующим.

Таким образом, преломление молоканства в народном сознании, по Лескову, далеко от соображений вероисповедного характера. Никому из заглядывавших поверх занавесок в окна Павлина ничего не говорило то обстоятельство, что комната швейцара «освещалась изнутри горевшею перед образником лампадою»3. Видимо, молоканская «догматика», существенным элементом которой является неприятие икон, не была известна соседям мнимого сектанта.

Более богат различными оттенками облик молоканства в «Несмертельном Головане». Слово «молокан» появляется как еще одно объяснение незаурядной натуры Голована в череде нелепо-вздорных попыток понять истоки такой своеобычности. Уже в первой фразе повести Лесков предупреждает о народном мифотворчестве, которое провоцировалось могучей личностью героя: «он сам почти миф, а история его — легенда»3. Далее автор в тонах «мнимой солидарности с общепринятостями суеверия»6 передает некоторые обстоятельства жизни своего героя. Так, «секрет» «удивительной черноты и правильности» бровей Павлы молва объясняет колдовскими занятиями Голована, умело пользующегося средствами любовной магии: «дело заключалось в том, что Голован был зелейник и, любя Павлу, чтобы ее никто не узнал, — он ей, сонной, помазал брови медвежьим салом. После этого в бровях Павлы, разумеется, не было уже ничего удивительного, а она к Головану привязалась не своею силою»3.

На этом фоне слово «молокан» звучит еще одним истолкованием Голована как «человека особенного»3. Безусловно, предшествующие рассуждения о Головане, владельце «петушьего камня»3 и «зелейнике», уже поставили под сомнение компетентность народной молвы, и подробно излагающиеся слухи о принадлежности героя к молоканству также отмечены присущим Лескову «искусством “коварной” юмористической подсветки текста»6.

Фрагмент о мнимом молоканстве героя особенно любопытен попыткой автора распутать нити народного мифотворчества, добравшись до самых истоков этой «лыгенды». Городские толки о принадлежности Голована к сектантству, даются в трех версиях (как и у Павлина), свидетельствующих о неоднородности «мнения народного», в котором нелепое может приходить в соприкосновение со здравым.

Прежде всего автор дает анекдотическое разъяснение представлений о молоканстве. Рассказав об успехах молочных занятий владельца «ермоловской коровы», он переходит к возникшим на этой почве мифам, которые силились объяснить, почему искусный повар и кондитер «предпочел другое, именно молочное хозяйство»: «Было мнение, что он избрал это потому, что сам был молокан. Может быть, это значило просто, что он все возился с молоком… »3. Такая ложная этимология слова «молокан», свидетельствующая о полном неведении относительно сектантства, возможно, принадлежала не только неискушенным в конфессиональных тонкостях орловцам, но и разделялась ребенком-автором, верившим многим «лыгендам», окутывавшим Голована, в частности, истории о волшебном камне, спасавшем во время мора.

Думается, что-то «двоение повествовательных стихий» (автор и народная молва), на которое указал применительно к «Несмертельному Головану» А. А. Горелов6, присуще, наряду с рассматриваемой повестью, ряду других мемуарных произведений Лескова — «Пугалу», «Юдоли» и др. Такое двуголосие имеет весьма сложную природу, поскольку и авторский голос также неоднозначен. По сути дела, у этих произведений два автора: с одной стороны, ребенок, воспроизводящий услышанное от няньки, слуг и соседей, с другой — взрослый, иронически дистанцирующийся от «мечтательных суеверий»3 и в то же время ностальгически возвращающийся к ним. Это наивно-детская трактовка «молоканства» Голована возводит слово «молокан» в ранг прозвища, в котором, как это порой бывает, рифмуется промысел героя с его «именем» (Голован — молокан).

Однако такое словоупотребление, при котором «молокан» становится измененной ради звукового созвучия вариацией понятия «молочник», в контексте рассказа приобретает не только комические смыслы, обнаруживая сходство Голована с другими близкими писателю натурами — Константином Пизонским и Иваном Флягиным. Действительно, все трое предстают у Лескова в редком для мужчины занятии, выкармливая детей молоком. Котин Доилец получил свое прозвище именно от этого несовместимого со своим полом дела («доити» по-церковнославянски и по-древнерусски — кормить грудным молоком). Иван Флягин, воспротивившийся вначале предложению взять его в няньки («я к этому обстоятельству совсем не сроден»), затем с успехом выполняет свою миссию: «козочку я подоил и ее молочком начал дитя поить»3. Голован также чаще предстает не за основным занятием, дававшим ему средства к существованию, — в роли поставщика молока в дворянский клуб. Автор неоднократно упоминает о благодетельном «молоканстве» своего героя, который поит молоком обездоленных — сирот, умирающих и больных, детей иноверца — «жида Юшки». Немаловажна и такая деталь, что герой носит молоко на груди: («пошел каких-нибудь обезродевших ребятишек из недра молочком приветить»3. Родство занятий указанных Константина Пизонского, Ивана Флягина и Несмертельного Голована приводит к частичной синонимии (в пределах лесковского творчества) следующих слов: кормилец, молокан, доилец. Выходя за пределы «молочной» темы, следует сказать, что Лескову свойственно представлять своих праведников в «милостивых» женских занятиях. Герой «Заячьего ремиза» вяжет чулки и оделяет ими нуждающихся, Шерамур и Бобров стремятся накормить голодных, всеобщий благодетель дядя Никс получил «женское» прозвище: «Мать Софья о всех сохнет»3. Таким образом, Лескову свойственно подчеркивание материнского начала в своих праведниках. Несмотря на свою богатырскую внешность, Голован, по «любви совершенной»3, отрекается от своего пола, оказавшись девственником и выступая в роли «молокана-кормильца».

Эта наивно-комическая трактовка «молоканства» Голована, уходящая корнями в мифопоэтическую подпочву произведения, связана с представлениями орловчан о всемогуществе их земляка — человека несмертельного и проявляющего незаурядные благодеяния, в частности «привечающего» нуждающихся молоком, которое в народном сознании всегда воспринималось символом изобилия и благоденствия (достаточно вспомнить молочные реки и кисельные берега обетованной страны). Лесков, неоднократно проявлявший художнический интерес к крестьянскому почитанию коровы и молока (например, описание обряда опахивания коровьей смерти в романе «На ножах») и в «Несмертельном Головане» показывает мифотворчество, развертывающееся вокруг «молокана», таинственно защищенного от страшной язвы: «ни сам он, ни его “ермоловская” корова с бычком ничем не заболели»3.

Вторая, менее фантастическая версия о принадлежности Голована к молоканству уже основывается на вероисповедных соображениях: «… может быть, что название это метило прямо на его веру, в которой он казался странным… »3. Однако религиозные мотивы рассказа лишь в очень слабой степени касаются молоканской догматики. Лескова интересует другое — основания, на которых возникает представление о Головане как чужаке по вере (а слово «молокан» для людской молвы, не осведомленной в молоканском вероучении, значит именно «иноверец»). Неоднократно упомянув, что своим землякам Голован был «странен» и «сумнителен»3 в своей вере, автор саркастически представляет народные соображения о «неправославных» поступках Голована. Веротерпимость Голована истолковывается как отступничество от христианства, выглядит странно на фоне распространенного обыкновения, когда окружающие его «твердо порицали всякую иную веру»: «Голован же вел себя так, как будто он даже совсем не знал ничего настоящего о наилучшем пути… Даже жиду Юшке из гарнизона он давал для детей молока. Но нехристианская сторона этого последнего поступка по любви народа к Головану нашла себе кое-какое извинение… »3.

Сомнение в православности Голована вызывает его дружба с медником Антоном, который «ни с кем не соглашался в самых священных вопросах». Любовно выписанный Антон, явно принадлежащий к тому дорогому для автора типу «антиков», остается закрытым для читателя со стороны своих верований, пересказаны лишь пункты его несогласия с «богословскими» мнениями любителей рассуждать о «божественном». Молва окрестила Антона «вольнодумцем» не за его своеобразные толкования важных догматических вопросов православного вероисповедания, а ввиду его несогласия с фантазиями, составляющими заметную часть народной религиозности. Так, «он не признавал седьмин Даниила прореченными на русское царство, говорил, что “зверь десятирогий” заключается в одной аллегории… Также он вовсе неправославно разумел о “крыле орла”, о фиалах и о печати антихристовой»3. Перечисленные Лесковым темы «богословских диспутов» Антона и знатоков Писания сосредоточены вокруг пророческих книг Библии — Апокалипсиса, видения пророка Даниила, популярного в народе благодаря многочисленным апокрифическим текстам, созданным на его основе, а также сюжетам из этого видения в иконографии «Страшного Суда»7.

Все отмеченные в рассказе пункты полемики Антона и народных книгочеев являют собой разные истолкования библейских пророчеств о конечных судьбах мира. Оппонентам «сумнительного в вере» Антона свойственно наивно-бытовое толкование библейских символов. Если связать эти спорные вопросы с событиями рассказа, то, скорее всего, большинство из них имело непосредственное отношение к моровому поветрию. В появлявшихся на телах язвах, «пупырухах», народная эсхатология усматривала начавшее сбываться апокалиптическое пророчество о пролитых семи фиалах, вслед за чем на телах людей стали появляться гнойные язвы: «И слышах глас велий от храма глаголющь седмим Ангелом: идите и излийте седмь фиал ярости Божия на землю. И иде первый Ангел, и излия фиал свой на землю: и бысть гной зол и лют на человецех, имущих начертание зверино и кланяющихся иконе его» (Откр. 16: 1.2). Видимо, Антон, призывавший не примерять библейские пророческие книги к сегодняшним событиям, пытался рассеять панические настроения в народе.

Лесков же показывает идущую все далее и далее — от Библии к иконе и апокрифу, от апокрифа к новым фантазиям и вымыслам — работу народной интерпретации Библии. В «Несмертельном Головане» десятирогий зверь занимает естественное место среди сказочных образов народной религиозности—таких как открытые в неверной земле семь спящих дев3. Чуждые «религиозному бреду» и «мечтательному суеверию» Антон и Голован выглядят на фоне своих сограждан как «неправославно мыслящие», и мнимая авторская солидарность с выводом, что в религиозных вопросах Антон «заходил до невероятного»3, делает особенно комичными умозаключения «народного богословия».

И, наконец, последняя, третья версия, объясняющая распространенное мнение о том, что Голован — «молокан», принадлежит уже не простодушным орловцам, которые возводят молоканство к молочному промыслу, а автору, который вполне осведомлен об истории и вероучении молокан. «Очень возможно, что он на Кавказе и знал молоканов и что-нибудь от них позаимствовал»3. Эта фраза переводит молоканство из области сказочных фантазий на реальную почву и актуализирует тему религиозного исповедничества и гонений за веру.

Итак, в «Несмертельном Головане» молоканство изображается в наиболее изменчивых и переливчатых тонах: есть исторически достоверное молоканство истинное, а есть ложные, а также сказочные представления об этой вере. Таким образом, молоканство соотносимо с той многоголосой молвой, которая является одним из главных «героев произведения». Неоднозначный и противоречивый образ молоканства в «Несмертельном Головане», порожденный как «народной наивностью», так и «бесконечными стремлениями живого духа»3, является существенным звеном в слагающихся на страницах рассказа «лыгенде» и правде об орловском праведнике.

И наконец, в «Печерских антиках» слово «молокан» обретает иной смысл, не встречавшийся ранее у Лескова, но достаточно распространенный, связывающий происхождение слова с игнорированием членами этой секты православных постов.

В исследовательской и миссионерской литературе о молоканстве не раз отмечалось, что члены этой секты предпочитают себя называть истинно-духовными христианами, считая слово «молоканин» насмешливым прозвищем. Так, почитаемый Лесковым архимандрит Павел Прусский (Леднев) в своем миссионерском труде, построенном в форме диалога молоканина и священника, призывающего своего собеседника обратиться в православие, подчеркивает, что молоканство ему известно не понаслышке: «В моих путешествиях по разным местам для собеседования с именуемыми старообрядцами случайно приходилось мне беседовать и с молоканами (которые себя называют духовными христианами)… я, описывая эти беседы, не буду собеседующего называть молоканом, дабы не оскорблять тем религиозных его чувств… Но буду именовать просто пришедшим на беседу»8.

На разведении терминов «духовные христиане» и «молокане» настаивает Н. М. Анфимов, один из летописцев молоканской секты, который дистанцируется (даже графически — с помощью кавычек) от укоренившегося названия своего духовного движения и лишь ввиду широкой известности термина обозначает его в заголовке своего труда: «Краткая история духовных христиан (секты, именуемой постоянными молоканами)». Однако в своем повествовании об истоках и развитии этого религиозного течения он подчеркивает, сколь неприемлемо для него это распространенное название. Единоверцы Н. М. Анфимова — это «духовные христиане, называемые теперь в насмешку “молоканами”»9.

В «Печерских антиках» эти сугубо отрицательные коннотации слова «молокан» звучат в устах постаревшего отрока Гиезия, который объясняет свое вероотступничество болезнью: «Я теперь даже не токмо что среду или пяток, а даже и великий пост не могу никакой говейности соблюдать, потому меня от всего постного сейчас вытошнит. Сплошь теперь, как молокан, мясное и зачищаю, точно барин. При верной церкви это нельзя, я и примазался… »3. В приведенном фрагменте, а также далее по тексту повести выстраивается следующая иерархия вероисповеданий. Истинное богопочитание существует только в «верной церкви», т. е. старообрядческой. Несколько слабее духом единоверческая церковь, о которой Гиезий говорит: «Там тоже еще есть жизни правила… »3. Следующая ступень вниз — церковь «простая», «греко-российская», на безблагодатность которой бывший старовер обречен своим недугом: «… с таким желудком, как мой, какая уж тут вера!»3. Предел духовного падения для Гиезия — это скоромящийся сектант и вольнодумствующий барин, с которыми по принципу двойного сравнения связывает себя герой: «… как молокан, мясное и зачищаю, точно барин». Следует заметить, что и в «Печерских антиках» народное восприятие молоканства связывается исключительно с представлениями о непостной пище. По этому поводу можно привести наблюдения современных Лескову сектоведов, отметивших расширительное употребление слова «молоканин» в народной среде: уже в XVIII в. молоканами стали называть всех вообще сектантов, отвергавших учение православной церкви о посте и евших в пост скоромную пищу.

Обращает на себя внимание и та грубо-просторечная лексика, в обрамлении которой предстает у Лескова слово «молокан»: «вытошнит», «мясное и зачищаю», «примазался». Такой словесный ряд представляет собой заметный контраст не чуждому церковнославянизмов лексикону молодого Гиезия: «едиными устами тропарь за царя запоем», «мы ведь до сего часа молитвовали»3.

Таким образом, в «Печерских антиках» на первый план выходят пренебрежительные оттенки смысла, присущие слову «молоканин» в простонародном употреблении.

Рассмотрев встречающиеся у Лескова молоканские сюжеты, следует остановиться и на важных моментах истории этой секты в России, которые не были отмечены Лесковым.

Так, вне связи с молоканством предстает у Лескова Г. С. Сковорода, имя которого неоднократно звучит на страницах «Заячьего ремиза». Однако еще за 12 лет до создания этого рассказа в печати, в том числе в читаемой Лесковым «Киевской старине», были помещены материалы, касающиеся влияния Сковороды на молокан. «И доныне они, — говорится о молоканах, — распевают в домах в праздничные дни некоторые его стихи, и некоторые псалмы из Библии поют его напевом. Из печатных сочинений его в большом употреблении у молокан: 1) Библиотека духовная. СПб., 1798; 2) Начальная дверь к христианскому добронравию. 1766; 3) Дружеский разговор о душевном мире. М., 1837. Рукописные сочинения Сковороды охотнее всех списывали и сознательнее всех читали молокане; он же был известен у них под именем Апостола Христианства»10. У Лескова же в «Заячьем ремизе» Сковорода не связан с простонародной стихией. Его цитируют автор (в эпиграфе), архиерей — «человек огромных дарований и престрашной учености»3 и князь.

Кроме того, Лесков, глубоко интересовавшийся штундизмом, не упоминал о широко распространенном в богословской литературе мнении о молоканских корнях штунды. Так, о молоканах автор рецензии на второе издание книги Новицкого «Духоборцы, их история и вероучение» замечает: «Штундистское учение сходно и почти тождественно с учением некоторых молоканских толков и, без сомнения, из него выродилось»10. Хотя Лесков неоднократно опровергал мнение о заграничных истоках русского штундизма, считая это религиозное движение глубоко народным, вопрос о преемстве молоканства и штундизма его не интересовал.

Что же касается сюжета нереализованного, то, как нам представляется, прямое отношение к молоканству имеет неосуществленный замысел Лескова—роман «Еретик Форносов». Как было показано выше, Лесков сам применял слово «еретик» к «духовным христианам», среди которых самое заметное положение занимают духоборы и молокане. Однако существенное различие между этими сектами склоняет к умозаключению, что это лесковский нереализованный замысел о «русском еретике — умном, начитанном и свободомысленном духовном христианине, прошедшем все колебания ради искания истины Христовой и нашедшем ее только в одной душе своей»3. Слова о «начитанном и свободомысленном» русском еретике, видимо, находятся в связи с неоднократно звучащей у Лескова мыслью о «хорошо прочитанном Евангелии», и это в большей степени относится к молоканам, которые были известны как знатоки Библии, нежели к духоборам, заменившим священное писание своей «животной книгой» — собранием псалмов, в основном собственного сочинения.

Итак, не молоканские мифы, а мифы о молоканах — вот главное содержание молоканской темы у Лескова. Молоканство становится одной из граней того образа народной религиозности, которая неотделима от смутных и даже полусказочных представлений о явлениях конфессиональной жизни.


  1. Костомаров Н. И. Воспоминания о молоканах // ОЗ. 1869. Март. Т. 48. — С. 57. 

  2. Новицкий О. М. О духоборцах. Киев, 1882. 

  3. Лесков Н. С. Собр. соч.: В 11 т. М., 1956–1958. — т. IV, С.  409; т. V, С.  218–254; т. VI, С.  351–503; т. VII, С.  175–202; т. IX, С.  526; т. XI, С.  518; т. Х, С.  11–41. 

  4. Алексина Р. М. Новое о детских и юношеских годах Лескова. По материалам орловских архивов // ЛН. Неизданный Лесков. Т. 101 (2). М., 2000. — С. 283. 

  5. Остромысленский Е. Разговор священника с молоканом о поклонении святым иконам. СПб., 1841. — С. 50. 

  6. Горелов А. А. Лесков и народная культура. Л., 1988. — С. 246. 

  7. Нерсесян Л. В. Видение пророка Даниила в русском искусстве XV–XVI веков // Мир истории. 2000. No 3. — С. 65. 

  8. Павел Прусский (Леднев). Краткие беседы архимандрита Павла с именующимися духовными христианами, более известными под именем молокан. М., 1884. — С. 1. 

  9. Анфимов Н. М. Краткая история духовных христиан (секты, именуемой постоянными молоканами). Тифлис, 1910. — С. 57. 

  10. Н. П. Духоборцы, их история и вероучение. Сочинение Ореста Новицкого. 2 изд., передел. и доп. Киев, 1882 // Киевская старина. 1882. No 4. — С. 145– 147. 

Опубликовано 05.04.2010 г.