Молокане

Духовные христиане
Религиоведение, № 3. 2003. — Благовещенск: Изд. АмГУ, 2003. Иникова С. А.

Цена «Царства Божьего» на Молочных Водах (1802-1841)

«Достаточно было самого лёгкого подозрения, малейшего признака мнимого отступничества или измены, чтоб подвергнуться самой жестокой пытке. В течение двух лет почти 400 лиц исчезло навсегда, не оставив по себе никаких следов… Оказались люди, погребённые заживо, трупы обезглавленные и изуродованные. Воды молочные не раз выбрасывали кости убитых и утопленных; земля и Азовское море покрыли других вечным молчанием»1, — такую жуткую картину преступлений духоборцев нарисовал автор известного и самого солидного труда об этой секте Орест Новицкий. Правда, писал он эти строки по слухам и на основании сведений, приведённых в книге немецкого путешественника А. Гастхаузена, в 1843 г. побывавшего в Таврии в духоборческих селениях около реки Молочные Воды2. Ни тот, ни другой автор документов следствия не видели, однако после этих публикаций рассказы о злодеяниях духоборцев прочно вошли в литературу о них. Одни полагали, что это навет правительства, желавшего под благовидным предлогом выселить духоборцев с плодородных южных земель в Закавказье, другие считали преступления закономерным результатом их религиозных заблуждений. Этот вопрос очень волновал последователей Л. Н. Толстого, близко сошедшихся с духоборцами в 1890-е годы. Толстовцам очень хотелось представить духоборцев идеальными людьми, истинными христианами, а прошлое неумолимо вторгалось в эту идиллию и портило всю картину. Ближайший последователь Толстого И. М. Трегубов в письме к нему от 11 декабря 1895 г. писал: «Особенно важно порыться в архивах Тайной экспедиции и снять с духоборцев обвинение в жестоких преступлениях при Николае I, о чём сообщает Новицкий в своей книге о духоборцах»3. Но с тех пор в архивах никто так и не порылся.

В нашем распоряжении оказалась часть материалов следствия и заключение Сената по делу о преступлениях духоборцев4, которые всё-таки действительно имели место: убийств — 24, истязаний — 7, передержательств военных дезертиров — 8 и бродяг — 11. В ходе следствия, которое тянулось с 1834 г. по 1839 г., духоборцы обвинялись по 62 пунктам. Большинство преступлений осталось безнаказанным за давностью лет, за недоказанностью. Скорее всего, не все преступления стали известны следствию, но в любом случае число убитых и пропавших без вести, приводимое Гастхаузеном и Новицким, сильно преувеличено. Но дело даже не в цифрах, а в том, были ли эти преступления результатом злой воли отдельных людей, стечения обстоятельств или закономерностью, вытекавшей из вероучения и морально-нравственных норм, принятых в секте.

Секта духоборцев возникла на рубеже или в начале XVIII века в Слободской Украине, откуда позже духоборческое учение распространилось по Воронежской, Тамбовской губерниям, в землях Войска Донского. Ему было присуще сильное социальное звучание, и распространялось оно главным образом среди свободных сословий: однодворцев, государственных крестьян и казаков. Духоборцы считали себя избранным Божьим народом, вождь которых есть воплощение Христа — Сына Божьего и Бога. Царя духоборцы не признавали помазанником Божьим, а Россию — Отечеством, которое они должны защищать, отрицали священство и церковь с её таинствами, обрядами, культовыми атрибутами. Последователи этого учения жестоко преследовались при Екатерине II и Павле I. С воцарением императора Александра I, находившегося под влиянием либеральных идей, их судьба круто изменилась. После очень сочувственного и благожелательного доклада сенатора И. В. Лопухина, ревизовавшего в 1801 г. Слободско-украинскую (Харьковскую) губернию и лично встретившегося с духоборческими старейшинами, указами 1802 и 1804 гг. сектантам было разрешено всем вместе поселиться в Таврии, где они основали девять слобод.

Духоборцы получили в изобилии плодородные земли и полную свободу от надзора православных священников. Наставник духоборцев Савелий Капустин[1], который руководил сектой с конца 1770-х годов, приложил немало усилий, чтобы духоборцы получили разрешение на переселение в Таврию и собрались там из внутренних губерний и мест ссылок в Азове, Прибалтийском крае, на Севере и в Сибири. Однако его планы простирались значительно дальше: Капустин хотел создать духоборческое государство. Перешедшая в молоканство духоборка Агафья Неманихина свидетельствовала, что духоборцы ходатайствовали о переселении «на Молочную с такою целью, что как здесь от селения большого Токмака, вновь только ещё тогда населявшегося, до города Перекопа и во всём ныне Днепровском уезде не было решительно нигде народонаселения, умножить общество своё до такого количества, как только сей незаселённый край вместить мог, и за тем утвердить собственное владение…»5

Духоборческая секта была замкнутой корпоративной организацией, интересы которой шли вразрез с интересами Российского государства. Совершенно необоснованно принято считать, что духоборцы в силу своего учения являлись анархистами. Их учение направлено против «человеческих установлений», против любой организации внешнего мира, которая попыталась бы вмешаться в их жизнь и заставить жить по своим законам. Что же касается своей секты, то ещё до переселения на Молочные Воды духоборцы имели иерархическую систему управления, единственного главу, общую казну. На Молочных Водах Капустин параллельно с узаконенной низшей властью на местах в лице волостных голов, старост, выборных и сотских создал свою систему власти, подчинявшуюся только ему. Все подати духоборцы платили бездоимочно, чтобы у чиновников не было повода наведываться в их колонии. Бахчисарайский полицмейстер Ананич доносил Таврическому губернатору Лавинскому в 1816 г., что земское правление не может наблюдать за тем, что происходит у духоборцев, т. к. все дела разбирают не волостные головы и выборные, а мирская сходка стариков. Голова и выборные взыскивают казённые подати и выполняют приказы земского суда по представлению в суд требуемых людей, «и всё сие делается безостановочно и с редкою деятельностью и поспешностью и потому невозможно заметить, не скрывается ли между ними во внутренностях слобод каких-либо вредных общественных дел»6. Ананич ошибался: все дела в каждой слободе — общине вершила не сходка стариков, а «доверенные» и их помощники7, назначавшиеся главой секты, которому принадлежала верховная власть. Гастхаузен писал, что Капустин создал совет из 30 человек, из которых 12 были апостолами8. В своих показаниях на следствии некто Иосиф Войкин, занимавший в 1820-е годы должность выборного, тоже назвал ближайшее окружение вождя «апостолами». Число доверенных-апостолов и их помощников в разное время менялось. Волостная и сельская администрация в духоборческих селениях, выбранная из их же среды, полностью подчинялась доверенным.

Гастхаузен писал, что место заседаний членов совета, вершивших суд, называлось «рай и мука», однако, ни в каких следственных документах это название не встречается.

Вожди подбирали в своё окружение людей абсолютно преданных, фанатично веривших в непогрешимость своих патронов. Материальное положение доверенных и помощников роли не играло9. Помощники, отличившиеся особым рвением, могли перейти в число доверенных. Исполняя волю вождя, доверенные и помощники не должны были принимать во внимание даже кровное родство. У двоих помощников — Степана Тихонова и Ильи Кучина — с их ведома по решению вождя были убиты родные братья, зато Тихонов и Кучин позже стали доверенными. Выборный Евдоким Хохлин показал на следствии, что волю вождей духоборцы всегда исполняли «не только безуклонно, но даже с особенною готовностью»10.

Глава секты был не просто духовным наставником, учителем, руководителем, он был «Богом живым», о котором говорилось в духоборческих псалмах. Агафья Неманихина показала на следствии, «что умерших: отставного капрала Савелия Капустина, по смерти оного сына его — Василия, Калмыковым[2] названного, почитали; за смертию ж последнего, сына оного — Лариона Калмыкова[3] — почитают точно за Бога, толкуя об нём и о прочем всё превратно, общество своё почитают избранным Божиим народом»11. Эта была тайна, которую духоборцы тщательно скрывали от посторонних, заявляя, что у них вообще нет руководителей, и все в секте равны. Но, несмотря на все предосторожности, соседи духоборцев — ногайцы, немецкие колонисты, не раз наблюдали, как одни целуют вождю руку, а другие — полу одежды. Соседи на следствии показывали, что духоборцы «поклоняются живому Богу, коего почитали прежде в умершем Савелии Капустине и Василии Калмыкове, а ныне почитают в сыне последнего Ларионе»12.

Вожди проживали в селе Терпение в так называемом Сиротском доме13, который был административным и духовным центром, Сионом, где жил живой Бог, и Отечеством Божьего народа.

Молочноводская Духобория14 была тем самым «Царством Божьим», ради которого страдало несколько поколений духоборцев, ради которого они шли на каторгу и в тюрьмы, установления которого на земле ждали сто лет. Когда в Указе от 9 декабря 1816 г. Александр I из самых гуманных побуждений приказал впредь именовать духоборцев «мелитопольскими поселенцами», духоборцы направили письмо министру внутренних дел О. П. Козодавлеву, в котором писали, «что если переменено будет наше духоборческое звание, то готовы все, не возжалея детей своих и нажитого своего имения за сохранение духоборческого звания пролить кровь свою, как и прежде проливали до освобождения нашего»15. И это не были пустые слова: всей предыдущей историей своей секты духоборцы доказали, что готовы отдать свою жизнь за веру и Бога, как теперь были готовы отдать её за своё имя, потому что это было имя «Божьего народа». И если люди во имя Бога и «Царства Божьего» были готовы отдать свои жизни и жизни своих детей, то тем более они были готовы нарушить любой человеческий закон, солгать, лжесвидетельствовать и даже убить. Великая цель оправдывала все средства!

Духобория жила по «Божьим» законам. Это было духоборческое обычное право, в основе которого лежали традиции русского обычного права, но испытавшие сильное влияние конфессионального фактора.

Внешне духоборцы всемерно старались выглядеть законопослушными гражданами Российской империи: вовремя платили все подати и несли все повинности, включая военную, с начальством, время от времени наезжавшим в их слободы, вели себя кротко и покорно16; с проезжающих через их селения чиновников денег за постой и пищу не брали, селили их в «общественном доме», как писал автор записки о духоборцах17, видимо, в Сиротском, который стоял на отшибе, чтобы и духоборцы не развращались, и чужие лишнего не увидели.

«…доверенные внушали духоборцам, что все прочие люди есть им враги и утверждали их в том, что не должно никому постороннему объявлять об образе их жизни и о том, что между ими происходит. Кто же сие преступал, то тот отрешался от их общества и коего жизнь всегда была в опасности»18, — писал в 1840 г в рапорте Новороссийскому генерал-губернатору мелитопольский земский исправник. В секте было развито доносительство. Современник, хорошо знавший жизнь духоборцев на Молочных Водах, отмечал, что они не имеют доверия друг к другу, следят друг за другом, мстительны. Этот же автор писал, что «сокрытие преступлений, содеянных единоверцами, есть долг и обязанность духоборцев»19.

Духоборцам было запрещено обращаться в суд; все тяжбы и конфликты между членами секты решались внутри общества. Это делалось опять же для того, чтобы духоборцы как можно меньше соприкасались с внешним миром, особенно с местной властью, чтобы не давать посторонним возможности вторгаться в жизнь Духобории, выведать её тайны. Отсутствие судебных дел рассматривалось чиновниками как показатель добродетельности духоборцев. Таврический губернатор Лавинский, неоднократно бывавший в духоборческих слободах, сообщал Херсонскому генерал-губернатору Ланжерону в 1817 г., что за пьянство у духоборцев строго взыскивается, о воровстве и других пороках «с самого их переселения сюда не было замечено, и сие тем более доказывается, что ни в одном суде Таврической губернии не производилось о сём дел»20.

При Капустине дел в судах действительно не было, т. к. в секте были установлены очень строгие порядки, не было пьянства, контакты с внешнем миром были сведены до минимума, но при слабовольном и пьющем Калмыкове, а затем его юном сыне, дисциплина упала, и за 10 лет с 1831 г. по 1840 г. в суде разбиралось 11 случаев воровства и два случая непреднамеренного убийства21. Скорее всего потерпевшей стороной были не духоборцы, а посторонние люди, которые и передали дела в суд.

Случаи воровства, пьянства, драк и оскорблений в обществе духоборцев случались и при Капустине. В соответствии с морально-нравственными нормами, проповедуемыми духоборческим учением, все перечисленные проступки были большим грехом. Если человек после нескольких увещеваний не раскаивался, то грех уже рассматривался как преступление, за которое следовало наказание. Вначале провинившегося отлучали от общего моления. Если и это на него не действовало, его выгоняли из общины. Были или нет телесные наказания, нам неизвестно, но позже, уже после переселения в Закавказье, случаи публичной порки бывали.

Человек, нарушавший установившиеся в секте нормы поведения, не только подавал другим дурной пример, его действия могли привести к столкновению с государственным законом, дать повод властям усилить контроль над обществом духоборцев. Наиболее опасных для спокойствия общества людей духоборцы отдавали в рекруты.

Хотя духоборцы по своему вероучению не считали себя обязанными служить в армии, защищать государство и неоднократно просили правительство разрешить им поставлять не рекрут, а отдавать деньгами, они в то же время просили о сохранении за ними права «нерадивых к домостроительству и неугодных обществу» ставить натурою22. Это была прекрасная возможность избавляться не только от нерадивых, но и от строптивых. Приговор, выносившийся вождём и доверенными, обжалованию не подлежал, а власти всех уровней, включая министра внутренних дел, всегда оказывались на стороне общества. У духоборца Григория Неманихина за неуплату податей духоборческие старички отобрали имущество, а сына его за то, что он «не ладил» с духоборцами, отдали вне очереди в рекруты23. «За дурное поведение» не в зачёт семейству духоборцы отдали в рекруты Егора Щукина. Щукин, пытаясь избежать этой участи, хотел было перейти в православие, однако, испугавшись проклятия отца, оставшегося в секте, смирился и пошёл в солдаты24. В 1820 г. духоборцы отдали в рекруты Петра Анненкова, который незадолго до этого вернулся из ссылки, пожил среди единоверцев в с. Родионовке и увидел, что «у духоборцев все пороки вмещаются такие, коих у православных не видел»25, и вздумал указывать им на эти пороки. За воровство был приговорён старичками к отдаче в рекруты Иван Базилевский, но он перешёл в православие.

С одной стороны, выгоняя из общины или отдавая в рекруты провинившихся, руководители секты очищали общество от нежелательных для секты элементов, проводили отбор, с другой — это был метод запугивания. Рядовые духоборцы, воспитанные в полном, слепом подчинении вождю, запуганные возможностью впасть в немилость и лишиться всего нажитого, а может даже и самой жизни, представляли легко управляемую толпу.

Молочноводские духоборцы были заинтересованы в притоке к ним единомышленников из внутренних губерний, тем более что правительство постоянно прибавляло им земли на вновь прибывающих из мест ссылки. Указы 1802 и 1804 гг. о переселении духоборцев в Таврию не распространялись на удельных и помещичьих крестьян, которые потом бежали к своим единоверцам на Молочные Воды. В духоборческих слободах, например, скрывалось много беглых крестьян помещика Трощинского26 из села Верхотишанка Воронежской губернии, которое ещё в XVIII в. было оплотом духоборчества. Население Духобории постоянно пополнялась и за счёт дезертиров.

С точки зрения духоборческой морали и их обычного права принять беглого или дезертира не только не считались грехом или преступлением, а наоборот — добродетелью. Среди дезертиров в основном были духоборцы, хотя иногда принимали и православных. Скрыть у себя гонимого властью было не только душеполезно, но и выгодно. Дезертиры, беглые и бродяги были даровой рабочей силой, которую духоборцы охотно использовали. Когда в 1815 г. был обнародован манифест, разрешавший беглым вернуться из-за границы и приписаться к низшим сословиям, т. е. легализоваться, о своём желании поселиться среди духоборцев заявили 40 чел. На самом деле многие беглецы уже жили среди духоборцев, а после выхода манифеста получили из Кишинёва обманным путём документы, как будто вышли из-за границы. Только в двух случаях удалось доказать, что дезертиры жили не за границей, а скрывались в Николаеве под чужими фамилиями и даже имели венчанных жён. Двойные фамилии: одна настоящая, а другая, под которой человек жил по фальшивым документам — были обычным явлением среди духоборцев. Во время следствия 1834-39 гг. в Духобории открылось много таких людей. Обычно духоборцы, чтобы скрыть дезертиров и беглых, давали им имена и фамилии умерших, утаивая факты смерти от местной власти, и вписывали их в последующую ревизию.

В духоборческом социуме, как мы видим, была сформирована своя система ценностно-нормативных ориентаций в поведении людей, которая существенно отличалась от принятой в крестьянском православном обществе. Вступая в контакты с высокопоставленными чиновниками: сенаторами, губернаторами, министрами внутренних дел, и даже с самим царём, побывавшим в духоборческом Терпении в 1818 г., сектанты, естественно, декларировали высокие духовные ценности, скрывая суть своего учения. Никто из их покровителей не догадывался о том, что духоборческие псалмы имеют двойной смысл, что в секте есть вождь, и он — сам Христос, что их девять сёл — это и есть «Царство Божие», внутри которого российские законы не действуют. Всё это была великая тайна, которую надо было любой ценой скрыть от остального мира. Подавляющее большинство убийств и истязаний, мотивация которых нам известна по материалам следствия, было совершено ради сохранения духоборческого «Царства Божия», предотвращения разглашения тайны и в качестве наказания за предательство интересов секты, т. е. так или иначе — в целях защиты корпоративных интересов общности.


В самом духоборческом учении не было ничего, что могло бы как-то санкционировать убийство или насилие вообще. Наоборот, в псалмах говорилось о том, что «душа человеческая — образ Божий, лик небесный», а «тело наше — храм Божий». Посягательство на жизнь человека расценивалось как посягательство на храм и образ Божий. В качестве псалма духоборцы читали на молениях «Заповеди Божии», в которых говорилось: «не убий»27. С другой стороны, ведь не в каждом человеке есть образ Божий, а только в праведном (в духоборческом понимании): кто-то его ещё не приобрёл, а кто-то уже потерял. На этот счёт псалмы никаких разъяснений не давали. Но если Господь есть Евангелие вечное, а пребывает он в вожде, то всё, изречённое им, и есть благая весть. Решение вождя могло идти вразрез с тем, что проповедовалось в псалмах, и не нуждалось ни в каких богословских обоснованиях. Он был непогрешим.

Духоборцы в силу учения о воплощении Христа в вожде отдали себя ему в полную власть, поэтому поведение и поступки духоборцев на разных этапах их истории определялись в значительной мере личностью вождя, а не личностными качествами того или другого члена секты или догматами духоборческого учения.

В литературе о духоборцах принято относить все злодеяния на период правления Василия Калмыкова. На самом деле из известных следствию убийств половина приходится на правление Капустина, причём подавляющее большинство было совершено в интересах секты и с ведома вождя и его доверенных. При Василии Калмыкове и Ларионе Калмыкове более половины совершённых в этот период убийств произошло на бытовой почве. Они не были продиктованы общественной необходимостью и санкционированы свыше. Этот факт можно объяснить тем, что при Капустине происходило становление духоборческого теократического государства, в которое прибывали духоборцы из разных регионов страны, которых надо было объединить и подчинить, отсеять или уничтожить тех, кто был опасен или потенциально опасен для секты.

В любом обществе всегда находятся люди с чем-то несогласные, бунтари и раскольники по натуре. Идейные разногласия, как ржавчина, способны уничтожить самую сильную и сплочённую организацию. Духоборческая секта, пожалуй, единственная русская религиозная организация, в которой до момента пресечения правящей династии (декабрь 1886 г.) не было ни то что расколов, но даже разномыслия. В интересах целостности секты жестоко пресекалась любая попытка посеять сомнения в божественности вождя или справедливости духоборческих истин, оспорить действия доверенных и их помощников.

По упорным слухам, ходившим среди духоборцев, в 1809 г. в Духобории были убиты три человека, чем-то сильно обидевшие Капустина. Хотя тела двоих: Ивана Пичугина и Ивана Суздальцева, найдены вообще не были, а смерть Логина Горькова, неожиданно умершего по пути из Воронежской губернии домой в Таврию, была представлена духоборцами как естественная, следствие пришло к выводу, что все трое были убиты28. То обстоятельство, что все эти убийства были совершены в течение короткого срока, что все убитые жили в Терпении, а первые двое переселились к духоборцам в Таврию из Азова и давно знали друг друга, наводит на мысль, что это была оппозиция вождю, с которой Капустин быстро расправился. Из троих убитых особенно заметной фигурой был 93-летний старик Иван Суздальцев. Это был тип сектанта-бунтаря, нередко встречающийся на страницах русской истории. Ещё в 1767 г. он попал под стражу за произнесение в церкви непристойных слов, бежал, был в числе делегатов, которые дважды в 1768 г. по поручению Л. Побирахина ходили в Петербург с жалобой на местные власти; по возвращении в Тамбов бит кнутом, отправлен солдатом в Азов29. Это был один из «страдальцев» за веру, которых духоборцы очень уважали и на примере которых воспитывали молодое поколение. По одним показаниям свидетелей Суздальцев отказался почитать Капустина за Бога, по другим — его возмущало то, что духоборцы жестоко издевались над теми, кто перешёл в православие. Он не только укорял духоборцев, но решил идти жаловаться на них в земский суд, а если это не поможет, то даже в Петербург, тем более что ему ходить туда было не впервой. Суздальцев не успел далеко уйти, его перехватили на дороге, заковали и держали под караулом, били по щекам и плевали в глаза. Видимо, первоначально старика хотели только запугать, так как отдали явившейся за ним дочери. Но Суздальцев был не из тех, кого можно было запугать. Через два месяца его опять схватили и увезли в неизвестном направлении.

За непризнание Капустина Богом и переход в православие подвергся жестокому истязанию Василий Соколов. Он остался жив, но никогда против духоборцев не свидетельствовал и никому не жаловался30.

Смерть одних и истязания других вероотступников, видимо, произвели сильное впечатление на остальных духоборцев. Только через 17 лет нашёлся ещё один человек, который «оскорбил чем-то на письме духоборческого наставника ими обожаемого Василия Калмыкова». Это был моршанский мещанин духоборец Дмитрий Распопов (он же Лоскутов), подолгу проживавший в слободах на Молочной. Накануне расправы Распопов ходил в сл. Терпении с удручённым видом и на вопрос, что с ним, «отозвался: кому я должен, за что утесняют, пусть говорят, кому я должен, я разочтусь». Распопов был удушен и добит деревянным толкачом31. Тело его также найдено не было.

К этой категории убийств тесно примыкают убийства и истязания людей, перешедших в православие и ставших «халдеями». Агафья Неманихина показала, что обратившихся в православие духоборцы «признают сбесившимися; прочих же людей называют вообще врагами, а порознь светскую, военную и гражданскую власть — сатанами; духовенство — дьяволами, а простой народ — тьмою. Что самое наиприлежнее внушают из младенчества детям своим с тем, чтобы они почитали так православных христиан с мысленным от них отвращением…»32 Жизнь духоборца, перешедшего в православие, если только он не уезжал подальше от тех мест, всегда была в опасности, и встреча с бывшими единоверцами на пустой дороге могла закончиться трагично. Убийство «сбесившегося», утерявшего божественный образ, не считалось грехом. Ведь никому не придёт в голову судить человека, убившего бешеную собаку. Вышедшие из секты очень редко отваживались приоткрыть её тайны. До 1817 г. в православие перешло 30 душ муж. пола, и только трое из них решились сообщить властям об укрывательстве дезертиров и беглых, об убийствах.

Одним из них был Ефим Макеев — выходец из Воронежской губернии, переселившийся на Молочные Воды в 1805 г. Через четыре года, как утверждали духоборцы, они «удалили» его из общества за распутство. Макеев, как и Суздальцев, был вечным смутьяном и правдоискателем. В своё время, ещё на старом месте жительства Макеев отсидел в тюрьме два года за то, что написал за всё крестьянское общество жалобу на помещика, захватившего общинную землю. Макеева, видимо, потрясло убийство Суздальцева, о котором он и рассказал властям. Он же донёс о дезертирах, скрывавшихся в слободах, о притеснении перешедших в православие и совращении православных в секту. По его доносу было начато следствие, взято под стражу 16 человек, но ни одно из обвинений не подтвердилось. Духоборцы не простили Макееву предательства. Они объявили его перед властями беглым каторжником и добивались ссылки в Сибирь. А вскоре река вынесла труп Макеева33.

Не меньше неприятностей доставили духоборцам доносы перешедших в православие Архипа Баёва и Ивана Базилевского. Они написали донос херсонскому генерал-губернатору Ланжерону о скрывавшихся у духоборцев дезертирах и о том, что главным наставником секты является Капустин, который и совращает православных в духоборчество. После их доносов Капустин в июле 1816 г. был взят под стражу. Духоборцы жаловались самому царю на доносителей и херсонского генерал-губернатора, который им верил. Менее чем через год было инсценировано самоубийство Архипа Баёва, которого духоборцы к тому же ещё подозревали в поджоге постоялого двора в Орехове, принадлежавшего всему духоборческому обществу. Придя из церкви в День сошествия Св. Духа, пообедав, он якобы повесился, стоя на коленях и прислонившись спиной к стене, на верёвке, которая была привязана к вбитому в пол колышку и даже не натянута34. А ещё через год в водах реки Молочной был утоплен брат Архипа — Трофим Баёв. Следствие подозревало, что Трофим информировал Архипа о происходящем в Духобории35, но не исключено, что Трофим что-то узнал о странном самоубийстве брата и стал опасен.

В 1828 г. в православие перешли отец и сын Иосиф и Фома Войкины. Они сообщили о некоторых преступлениях, совершённых в Духобории, но ни одно из них не было доказано. Войкиных начали притеснять не только духоборцы, но и судья Соколовский, которого явно подкупили. Войкиным инкриминировали ложный донос и несколько раз заключали в тюрьму, несмотря на то, что они добились защиты у архиепископа, дважды получали бумагу от вице-губернатора с предписанием освободить их от наказания. Суд приговорил Войкиных к ссылке в Сибирь, но Сенат не утвердил приговор36. Печальная судьба доносителей должна была остудить пыл всех жаждущих отомстить бывшим единоверцам за причинённые обиды.

Истязаниями «халдеев» занималась группа духоборцев, но особенно отличался Григорий Конкин, который собственноручно жёг им огнём подошвы ног. Позже при Калмыкове Конкин вошёл в ближайшее окружение вождя. Безусловно, физически уничтожить всех «сбесившихся» было невозможно, но можно было запугать их, морально раздавить так, чтобы даже уехав из тех мест, боясь мести, они молчали.

Если в конфликтных ситуациях, возникавших в обыденной жизни, одной из сторон являлся вышедший в православие бывший духоборец или член духоборческой семьи, отказавшийся войти в секту, то это снимало со стороны духоборцев моральную ответственность за свои действия. Ещё в 1803 г. вскоре после переселения екатеринославских духоборцев в Таврию уже упоминавшийся Гр. Конкин вместе с Павлом Негреевым поехали на старое место жительства и зарезали брата Павла Негреева — Семёна, оставшегося в православии и начавшего с братом тяжбу из-за имущества. Но прежде чем убить Семёна, Конкин и Негреев жгли его огнём37. В 1827 г. трое духоборцев зверски избили деревянным колом и бросили в степи перешедшего в православие Евдокима Лукьянова, который через три дня скончался. Лукьянов встретил их на дороге и, подсев к ним в повозку, обнаружил, что они везут в слободы водку из корчмы. На просьбу угостить его, они ответили отказом и, чтобы Лукьянов не рассказал кому-либо о корчемной водке, старший из духоборцев предложил убить его, говоря, что в этом «беды не будет», так как это сбежавший враг38.

Среди убийств, совершённых духоборцами на Молочных Водах, как это ни парадоксально, довольно большую группу составляли убийства дезертиров. С одной стороны, духоборцы считали своим долгом принять их, а с другой, присутствие беглецов в духоборческих слободах уже само по себе было чревато очень крупными неприятностями для всего общества. И если возникала опасность обнаружения беглецов, то духоборцы физически уничтожали их. В 1810 г. был убит дезертир Гаврила Тихонов, скрывавшийся под именем Гаврилы Добрынина. Он был одним из убийц Пичугина. И когда власти возбудили дело по факту убийства, они стали разыскивать Гаврилу Добрынина. Чтобы его не поймали и не узнали о том, что духоборцы скрывали дезертира, они вывезли Гаврилу в море на лодке и убили39. В том же году был убит дезертир Никита Кучин, скрывавшийся под именем Алексея Крылова. Он был пойман соседями-ногайцами, которые привезли его в с. Троицкое и отдали духоборцам. По закону последние должны были переправить беглеца в земский суд. Духоборцы устроили маскарад: принимавший Кучина духоборец подвязал щёку, как будто у него болели зубы, надел шляпу, чтобы потом его не опознали, и дал ногайцам не расписку и деревянную бирку. Духоборцы сочли за лучшее просто убить Никиту Кучина, чтобы он ещё раз не попался. Когда власти по горячим следам начали расследование, ногайцы не смогли опознать того, кто принимал у них Кучина, а деревянная бирка доказательством не являлась40.

В 1821 г. были убиты сразу трое: дезертиры Пётр Плаксин и его товарищ не духоборец Сергей, а также безвестный бродяга, работавший в батраках у доверенного Абросима Томилина. Плаксин был отдан в рекруты вне очереди собственным отцом Финогеном, видимо, за какой-то проступок, а помогли ему это сделать старички села Горелое. Пётр Плаксин в письме угрожал приехать и спалить в отместку всё село. Поэтому, как только он появился, тут же был вместе с товарищем взят под стражу. Плаксин начал угрожать открыть всех беглецов, скрывавшихся в селе, если духоборцы выдадут его властям. Доверенные съездили в Терпение узнать мнение В. Калмыкова и вечером, когда они вернулись, по селу прошёл слух, что велено дезертиров умертвить. Их убили и закопали в брошенном колодце, как сказал один из убийц, отправили «в земляной город»41. Через семь лет была убита жена Петра Плаксина — Стефанида, к тому времени уже вышедшая замуж за другого. Она неосторожно рассказала кому-то о смерти своего первого мужа и даже назвала имена убийц. В 1835 г. в слободе Троицкой найден мёртвым безвестный дезертир Яков. Смерть его была скрыта от властей, а её причина осталась неизвестной. Это только те случаи, о которых стало известно следствию. Уже в начале XX в. в Закавказье старикдухоборец, отвечая на расспросы одного из друзей-толстовцев о причинах изгнания духоборцев из Таврии, рассказал историю о том, как кто-то донёс о скрывавшихся в сёлах дезертирах. Нагрянула комиссия. Чтобы скрыть беглецов, духоборцы выкопали большую яму, спрятали там 25 человек, а сверху наметали стог сена, забыв сделать отдушину. «Они, любошные, там насмерть и затомились»42. Старик утверждал, что власти узнали об этом случае и за это выселили духоборцев из Таврии, но по материалам следствия этот факт не известен. Имел ли он на самом деле место или это выдумка старика, который хотел представить всё как несчастный случай, за который поплатилось всё общество, неизвестно.

Как уже было сказано, при Калмыкове и его сыне Ларионе в Духобории большинство убийств было совершено на бытовой почве во время драк, в состоянии алкогольного опьянения. Для нас они интересны с точки зрения того, как духоборцы смотрели на такого рода преступления и какое решение выносили на основе духоборческого обычного права.

Когда-то пастух Пётр Бедин потерял двух коров братьев Максима и Ефрема Сусоевых. За это Бедин отдал им свою корову. Через пару лет брат пастуха — Конон Бедин, пришёл забрать корову у Ефрема Сусоева, т. к. на этот раз Ефрем не заплатил Петру Бедину за выпас. Сын Ефрема — Карп не отдал корову, завязалась драка, в результате которой Карп получил сильный удар и вскоре скончался. Ефрем хотел подать в суд, но доверенный С. Красников, приехавший из Терпения, несомненно, по поручению В. Калмыкова, собрал общество слободы Кириловки и велел Ефрему Сусоеву жалобу не подавать, так как сына этим не вернёшь, а подати за убитого до новой ревизии было велено платить убийце. Отец побоялся идти против этого решения и куда-либо жаловаться43. Преступление и наказание кажутся несоразмерными: за пьянство или строптивость отдавали в рекруты, а за убийство — всего лишь своего рода денежный штраф. Но это как раз прагматичный крестьянский подход к делу: удаление убийцы из общества, отдача в рекруты удовлетворит чувство мести пострадавшей стороны, но хозяйство, и так лишившееся рабочих рук, будет и дальше нести потери. Конечно, духоборцы могли руководствоваться и какими-то другими аргументами в пользу такого решения, которые нам остались неизвестны. Например, в деле с убийством Петра Плаксина и его друга, вместе с ними был взят духоборец Матвей Войкин, которого первоначально тоже хотели убить как ненужного свидетеля, но потом решили, что у Матвея братья и сыновья такие, что объявят в суде. Видимо, запугать эту многочисленную семью было не так-то просто, поэтому решили Войкина не трогать.

Другое преступление, которое потрясло следователей и местные власти своей жестокостью, произошло в 1825 г. Духоборец Тамбовки Иван Воронов закопал живою свою родную сестру-инвалида Елизавету: немую дурочку, не владевшую руками и абсолютно не способную к какой-либо работе. Мальчишки-пастухи видели в степи вырытую яму, а когда прошёл слух об исчезновении Елизаветы, они рассказали взрослым о яме, которая оказалась уже зарытой. Выборный Тамбовки Иосиф Войкин доложил доверенному, а тот велел ехать с этим вопросом в Терпение к Калмыкову. И. Войкин рассказывал на следствии, что приехав в Терпение, во дворе Сиротского дома увидел доверенного А. Крылова, «объявили ему, которой ходил докладывать Василию Калмыкову, и вышедши от оного, сказал им, что Калмыков велел тело Вороновой перенести и похоронить на общем кладбище без всякой огласки и никому о сём не доносить»44. Вечером была сходка всего села, на которой Иван Воронов сознался, что зарыл сестру, потому что ему «наскучило кормить её без всякой пользы», и попросил у матери и стариков прощения. Сходка положила, что «как Елизавета была малоумна и родная сестра Ивану, коего мать простила, то таковой проступок предать к забвению»45. Малоумие 17-летней девушки, у которой Божественный образ в душе явно отсутствовал, родство с убийцей и прощение матери давало духоборцам основание считать преступление проступком, да к тому же и делом семейным. Но нельзя забывать, что уже было распоряжение Калмыкова не предавать это убийство огласке, поэтому ничего другого сходка постановить и не могла.

На обсуждение схода выносились только те убийства, которые не были санкционированы вождём, т. е. которые носили бытовой характер. Так было по делу об убийстве Карпа Сусоева, Елизаветы Вороновой, Евдокима Лукьянова, Ивана Гордюченко. Участники схода выслушивали доверенного, который доводил до их сведения принятое вождём решение о сокрытии убийства и, одобрив его, присоединившись к этому решению, становились соучастниками преступления. Так, по делу об убийстве Ивана Гордюченко в 1831 г. в слободе Тамбовке «по повелению помянутого ж Калмыкова старейшины духоборческие обязали всё общество сей слободы подпискою о сокрытии того убийства»46. После убийства Евд. Лукьянова, Василий Калмыков, которому стало известно о случившемся, велел всем молчать, а жителям сл. Спасской в случае следствия говорить, что убившие из домов не отлучались, и во всех слободах было велено убитого Лукьянова, если попросят опознать, не признавать47.

В результате такой круговой поруки каждый член духоборческого сообщества невольно становился хранителем не только сакральной, но ещё и криминальной тайны. И это был один из механизмов сплочения секты. Тайны, особенно замешанные на крови, не только объединяли духоборцев, но и отделяли их от остального мира непреодолимой стеной.

В процессе изучения материалов об убийствах неугодных людей, которых сегодня мы бы назвали диссидентами, просматривается интересная особенность: приговорённых какоето время держали в домах рядовых духоборцев скованными, связанными, иногда переводили из дома в дом. Возможно, их содержали в домах людей, не внушавших доверия руководству и которых надо было запугать, или, наоборот, в домах тех, кто пользовался особым доверием. К сожалению, материал не позволяет дать однозначный ответ на этот вопрос.

Руководители секты создали такую атмосферу страха среди рядовых членов, что даже родственники казнённых во время следствий скрывали имена палачей. Они продолжали жить в одном селе, ходить с убийцами своих отцов и сыновей по одним улицам, вместе молиться в собраниях и боялись даже видом своим показать, что знают об их кровавых делах. Но нельзя забывать и того, что речь идёт о людях, глубоко верующих в своего живого Бога, в правильность всех его поступков. Когда Петра Плаксина взяли в доме его отца — Финогена Плаксина, то «отец и мать его, зная определённую для него участь, говорили, что ж делать, хотя и жаль сына, но как на сие есть святая воля Калмыкова, то должно перенесть»48. В последнюю ночь перед казнью сына Финоген Плаксин принёс из шинка бочонок водки и пил вместе с палачами сына, который сидел тут же, вздыхал и кричал: «Пропал я»49. Во время расследования, проводившегося в 1828 г., Финоген и его жена отрицали, что их сын дезертировал и приходил домой. Когда же ещё через пару лет следствие возобновилось, Финоген заявил, что побоялся сразу сказать правду, «ибо известно, что духоборцы по подобным случаям все в один голос запираются и доказать никак не возможно, а по окончании дела не применут отмстить доносителю, насильственная смерть всякому страшна»50.

Следствия, которые неоднократно за 35 лет начинались по доносам Макеева, Баева и Базилевского, Войкиных, всё время заходили в тупик, так как духоборцы либо всё отрицали, либо все рассказывали одну и ту же легенду. Перешедший в 1828 г. в православие Иосиф Войкин, сам непосредственный участник сокрытия убийства Елизаветы Вороновой, побоялся тогда, в 1828 г., рассказать о нём на следствии, так как знал «как трудно у духоборцев доказать», и хотя все жители Тамбовки знали об убийстве, Войкин справедливо предполагал, что «по духоборческому обряду, вероятно, не скажут»51.

В случае предполагавшегося расследования того или иного преступления доверенные вождей работали очень оперативно. Тот час же ими распределялись роли в задуманном спектакле, действующие лица быстро оповещались, кто и что должен говорить. Когда приезжали следователи, всё разыгрывалось настолько убедительно, что им не оставалось ничего другого, как объявить донос ложным. Например, когда началось расследование по делу об исчезновении Дм. Распопова, была придумана легенда, в соответствие с которой, Распопов возвращался из Таврии к себе домой в Тамбовскую губернию вместе с высланными туда же незаконно переселившимися в Таврию удельными крестьянамидухоборцами, но по пути он отделился от них и поехал в Кавказскую область к дяде. Руководители Духобории послали в Тамбовскую губернию своих представителей, которые «от имени всей братии» убедили тамбовских духоборцев в случае расспросов подтвердить эту легенду. Следствие возобновлялось несколько раз, и каждый раз все тамбовские духоборцы, даже родная сестра Распопова, повторяли эту легенду52. В деле с убийством Стефаниды Шапкиной (в первом браке Плаксиной) все духоборцы Горелого, включая её мужа, заявили, что Стефанида просто убежала из дома, хотя все знали, что она убита, а некоторые видели её тело53.

Мелитопольский земский исправник Колосов, который в 1834 г. начал широкомасштабное следствие о духоборческих преступлениях, писал в 1836 г. в секретной записке, что он, «занимаясь сим делом около двух годов, едва мог приобрести несколько человек из духоборцев, которые решились открыть пути розыска по некоторым убийствам и передержательствам беглых, но и то наедине, с большим страхом и с просьбами не обнаруживать их в деле и пред духоборцами, дабы и они впоследствии не были жертвою кровожадных убийц…»54.

Вначале судебные власти наивно полагали, что отсутствие присяги у духоборцев является главной трудностью на пути следствия. Духоборцы по своему учению не должны были клясться и присягать на Евангелии. От присяги по распоряжению императора были освобождены даже солдаты-духоборцы. Поэтому ещё в 1814 г. специально для духоборцев для удобства судебного расследования была разработана особая форма присяги, где вместо «клянусь» стояло «обещаюсь»: «Я, нижеименованный, обещаюсь пред всемогущим Богом, его же владычество на всяком месте, в том, что чего меня по делу, по которому призван, спросят, то, что я знаю, видел или слышал, всё покажу по самой сущей правде, не прибавлю и не убавлю ничего не ради свойства, дружбы, вражды, страха и подарков, но так как пред Богом и судом его Страшным в том всегда ответ дать должен, в чём суще мне Господь Бог душевно и телесно да помогает. Аминь»55. Для духоборцев всё это было пустыми словами, которые их ни к чему не обязывали.

Солгать «сатанам, дьяволам и тьме», лжесвидетельствовать, особенно в интересах своих единоверцев, в представлении духоборцев не только не было грехом, а даже добродетелью, хотя в псалмах лжесвидетельство объявлялось большим грехом56. Духоборцы лгали много и часто, причём не только исправникам, судебным заседателям, губернским властям, но и своим высоким покровителям: сенатору И. В. Лопухина, министру О. П. Козодавлеву и даже самому Александру I. Самый яркий тому пример — история со смертью Капустина.

Как уже выше говорилось, после доноса Баёва и Базилевского 19 июля 1816 г. под стражу был взят Савелий Капустин. В духоборческом обществе царило смятение. Уже через три дня духоборцы подали жалобу херсонскому генерал-губернатору Ланжерону, в которой они писали, что по повелению суда заседатель Я. Ф. Ковтуновский прибыл с понятыми в Терпение и в Сиротском доме «взял из числа находившихся в оном престарелых и безродных людей одного, проживающего нём отставного капрала Савелия Капустина и отвёз в Орехов»57. Духоборцы просили освободить из-под стражи больного человека. После безрезультатных допросов Ланжерон распорядился отпустить Капустина на поруки. Когда 12 ноября Капустина вновь потребовали на допрос, выяснилось, что он уехал в Горелое и там умер ещё 7 ноября. Ковтуновский узнал эту новость уже в Горелом поздно вечером, а далее события развивались следующим образом: «…между тем ночью поновили могилу, в коей погребён пред тем умерший духоборец Павел Калмыков. По открытии на другой день могилы знавшие лично Капустина сторонние люди утверждали, что тот, умерший, не Капустин»58, — как писал мелитопольский земский исправник Колосов. Ковтуновский, лично знавший Капустина: высокого, плотного старика, брившего усы и бороду, заглянул в могилу и увидел-таки покойника, «но с бородою и усами небритыми», да ещё и рыжеватыми, тлен сделал лицо неузнаваемым. Духоборческие старички, вопреки очевидному, в один голос твердили, что это и есть Капустин. 18 ноября Ковтуновский приехал опять с исправником, соседями-ногайцами и Базилевским, хорошо знавшим Капустина. В присутствии старост и 11 стариков-духоборцев вновь вскрыли могилу и осмотрели тело. Духоборцы продолжали стоять на своём, утверждая, что это тело Капустина, и они сами похоронили его59. В очередной жалобе на имя министра внутренних дел О. П. Козодавлева духоборцы, описывая все несправедливости по отношению к ним, возмущаясь вскрытием могилы Капустина, писали, что если где Капустин объявится живым, то «все мы себя подвергнем законному суждению»60. Властям ничего не оставалось, как принять версию духоборцев и признать Капустина умершим, но на самом деле он был жив. Позже была найдена землянка, в которой Капустин провёл последние годы жизни61. Земский исправник Колосов писал, что Капустин после своей мнимой смерти жил ещё шесть лет. Друзья духоборцев — последователи Л. Н. Толстого, поинтересовались в 1906 г. этим вопросом у старейшего духоборца Ивана Махортова. Вначале старик отнекивался, говорил, «что этого не было, смерти “ихней” не скрывали», но потом признал, что Капустин тогда не умер, и скрывался три года62. После этих событий у духоборцев появился новый псалом, в котором говорилось, что около Иордана (т.е. Молочных Вод) «стоит куст можжевельный; в том кусту наш Господь Бог тридцать лет жил. Приехал архиерей-палатырь, весь куст раскопал, нашего Господа не сыскал. Отъехал в Петербург, ждёт себе наставленья, милостиваго рассужденья»63.

В связи с преступлениями духоборцев на Молочных Водах встаёт вопрос: неужели местная власть прямо-таки ничего и не знала? А если знала, то почему сразу не пресекла преступную деятельность? Следствия по доносам велись вяло, неоднократно прекращаясь и возобновляясь через несколько лет, когда становилось невозможным найти улики, а важных свидетелей уже не было в живых. Безусловно, руководство Духобории не только запугивало своих, но и подкупало чужих: исправников, следователей, судебных заседателей. Ещё в 1806 г. за переход в православие был зверски избит Кузьма Колесников, избит настолько сильно, что и через 20 лет «остались на теле большие шрамы и кожа от увечья не могла принять настоящего своего вида», однако исправник и члены земского суда дело закрыли64. Следствие 1834-39 гг. выявило систематические денежные сборы с жителей всех девяти духоборческих слобод на подкуп землемеров и на «общественные нужды». Что это были за «общественные нужды», видно из дела об убийстве Евд. Лукьянова, когда общество сл. Спасской «стараясь об освобождении их (убийц — примеч. С. И.), собирало на издержки с каждой ревизской души по 16 рублей», да семьи троих убийц выложили от себя по 300 руб65.

В жалобе на имя императора Николая I, поданной в апреле 1841 г., духоборцы прямо обвиняли чиновников в мздоимстве. Они писали, что когда начались «в разные времена следствия, исследователи и судебные места, вероятно, ходатайством преступников склоняясь на их сторону, оставляли виновных свободными… Окружной начальник Колосов, не удовлетворясь тем, что обогатился разными притеснительными видами, многих из нас деньгами составил порядочное имение, вознамерился воспользоваться и Монаршею Вашего Величества наградою за обращение нас утеснённым образом в православие»66.

Следствие 1834-39 гг., хотя и не без трудностей, было доведено до конца. И дело не в том, что чиновники стали честными и перестали брать взятки, а в изменившейся обстановке вокруг духоборческой секты. Начиная с доклада сенатора И. В. Лопухина о притеснениях духоборцев и указов Александра I о духоборцах, в которых он призывал губернаторов к веротерпимости, чиновники на местах боялись предпринимать какие-либо действия, направленные на усиление контроля над сектой. А если и пытались что-то предпринять, как, например, херсонский генерал-губернатор Ланжерон, то потом, после жалоб духоборцев, у них же и были большие неприятности. В числе самых рьяных покровителей духоборцев оказались министры внутренних дел В. П. Кочубей и О. П. Козодавлев, сменявшие друг друга на этом посту. Козадавлев особенно старался предоставлять императору только положительную информацию о секте, пресекал все попытки местных властей применить к обществу духоборцев какие-либо суровые меры, вмешаться в жизнь общины. Стоит отметить, что И. В. Лопухин, В. П. Кочубей и О. П. Козодавлев были масонами, стоявшими у государственного руля и одновременно поощрявшие антигосударственную секту. Не будет преувеличением сказать, что именно благодаря стечению обстоятельств, императору Александру I и этим трём высокопоставленным чиновникам духоборцы смогли создать на Молочных Водах своё теократическое государство.

Николай I был человеком совсем другого склада: далёким от мистицизма и чуждым веротерпимости. Он с первых лет своего воцарения взял курс на ужесточение политики в отношении сектантов и раскольников. Вопрос о выселении духоборцев из Таврии был поставлен императором ещё в 1826 г. Наступление на права и вольности духоборцев, как, впрочем, и других сектантов, не прекращалось в течение всего периода царствования Николая I. Основательный подход к судебному разбирательству их преступлений — это часть новой политики государства в отношении сектантов. Нет сомнения, что духоборцев, как особо опасную секту, всё равно выселили бы из Таврии или каким-либо образом ликвидировали. Но раскрытые в ходе судебного процесса преступления были очень удобным предлогом для принятия жестких мер. План выселения духоборцев окончательно оформился в голове новороссийского и бессарабского генерал-губернатора графа Воронцова. Он выдвинул его в 1838 г., но предлагал начать осуществление не раньше окончания уголовных дел, «дабы в обличении этих людей получить достаточное право на сильную меру, принимаемую правительством, и иметь, так сказать, оправдание в собственных глазах». Мера эта заключалась в объявлении духоборцам, что т. к. они в своём заблуждении дошли до смертоубийств и совращают в свою ересь других, то всех остающихся в этом заблуждении правительство высылает в дальние районы Закавказья67. В рапортах чиновников разных уровней, включая генерал-губернатора гр. Воронцова, лежала идея о том, что духоборцы так хорошо обжились на Молочных Водах, так разбогатели, что значительная часть их предпочтёт перейти в православие и остаться на старом месте жительства, чем потерять всё и переселиться в Закавказье. И таким образом удастся ликвидировать секту. В январе 1841 г. во всех слободах было зачитано «Объявление» новороссийского и бессарабского генерал-губернатора Воронцова, в котором он доводил до сведения духоборцев волю государя. Первая часть «Объявления» была посвящена обличению духоборцев и их преступной деятельности, в частности, там говорилось: «Едва поселились вы на отведённых землях, как во имя вашего верования и повелением или согласием мнимых ваших наставников и учителей, начались и продолжались до ныне убийства людей, тиранские их истязания, передержательство дезертиров и бродяг, сокрытие преступлений, единомышленниками сделанных, неповиновение и презрение власти и ея повелениям… Все деяния ваши, во мраке сотворённые, и кровь, втайне и явно пролитая, ныне обнаружены и вопиют о возмездии»68. Всех тех, кто «восчувствовав своё заблуждение», вернётся в лоно православной церкви», было обещано оставить на прежнем месте жительства под особым покровительством и защитой. Но в этом вопросе чиновники, считавшие, что они хорошо понимают психологию сектантов, серьёзно ошиблись: подавляющее большинство населения Духобории бросило насиженные места и пошло за своим вождём в ссылку в далёкое Закавказье создавать там своё новое «Царство Божие».

В начале статьи мы ставили вопросы: были ли преступления духоборцев на Молочных Водах результатом злой воли отдельных людей, стечения обстоятельств или закономерностью, вытекающей из их вероучения и морально-нравственных норм секты. На каждый из них можно ответить утвердительно. Уже в самом существовании Молочноводской Духобории, которая являлась эзотерической организацией с «Христом» во главе, были заложены побудительные мотивы для подавляющего большинства преступлений, и ценой почти сорокалетнего существования духоборческого «Царства Божия» на Молочных Водах были жизни людей.


Чувствовали ли духоборцы себя виновными? Нет. В начале апреля 1841 г. истекал срок, данный духоборцам на размышление: перейдут ли они в православие или отправятся в Закавказье. Они обратились с прошением к императору Николаю I, в котором объясняли свою версию открытых в их селениях преступлений: «…отцы наши, некоторые из них, будучи старейшинами, допустили себя соблазниться принятием заграничных выходцов в виде благотворения, не знавши, вероятно, что эти люди зловредны, которыя бродяги начали впадать в пороки и прельстили к себе некоторых из коренных духоборцов». Они винили чиновников в несправедливом разбирательстве дел, в выставлении всех их одинаковыми с преступниками, сетовали, что на них не распространился манифест в честь бракосочетания великого князя Александра Николаевича, и что, «проливая слёзы о постигшей нас участи, должны следовать в путь, и путь далёкий, и поселясь в климате чижолом, на землях невыгодных, обнищавшими, сделаться жертвою гибели; одно лишь только утешить нас может, что мы безвинно постраждем». Духоборцы просили оставить их на прежних местах, выслав только преступников69. Они не винили ни себя, ни вождей, ни доверенных.

Среди современных духоборцев существует такое объяснение преступлений, за которые их предков сослали в Закавказье: когда Александр I объявил об освобождении духоборцев из тюрем и переселении их на Молочные Воды, то под видом духоборцев из заключения вышли настоящие преступники. По пути духоборческие старички решили отсеять этот нежелательный элемент и велели всем зайти в церковь и помолиться. Настоящие духоборцы в церковь не пошли, а мнимые духоборцы пошли. Их с собой в Таврию не взяли. Но когда старички рассказали о своей хитрости Капустину, он рассердился на них за то, что они оттолкнули нуждавшихся в духовной поддержке людей, и велел всех этих разбойников найти и привести. Вот эти-то закосневшие в тяжких грехах люди и совершали все преступления, в которых обвинили духоборцев.
Светлана Александровна Иникова,
Кандидат исторических наук, Институт этнологии и антропологии РАН.


  1. Новицкий О. М. Духоборцы: их история и вероучение. Киев, 1882. С. 144. 

  2. Гастхаузен А. Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России. М., 1870. С. 275. 

  3. Отдел рукописей Государственного музея Л. Н. Толстого. ТС 12 2 / 17-55. 

  4. Государственный архив Одесской области (ГАОО). Ф. 89. Оп. 1. Д. 399; Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1484. Оп. 198. Д. 197. 

  5. РГИА. Ф. 1484. Оп. 198. Д. 197. Л. 80об. 

  6. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1816. Д. 20об. Л. 26об. 

  7. При Капустине доверенными были: слободы Горелой — Абросим Томилин, Ефремовки — Гаврило Сорокин, Родионовки — Евсей Худяков, Тамбовки — Савелий Гончаров, Троицкой — Максим Разинкин, Терпения — Фатей Жихарев и Кириловки — Степан Красников. В каждой слободе в помощь доверенным было по несколько духоборцев, испытанных на верность. Помощниками в Горелой, например, были: при Абросиме Томилине — Никифор Калмыков, старший Никифор Губанов, Никифор Маркин. После смерти Томилина его место в 1835 г. занял Харитон Смородин, а его помощниками стали Влас Жариков, Семён Гончаров и Михайло Балабанов. В ближайшем окружении Василия Калмыкова состояли: Илья Кучин, Савелий Гончаров, Фатей Жихарев, Степан Тихонов, Максим Разинкин, Ивлей Худяков, Агей Ефанов, Гаврило Сорокин, Абросим Томилин, Степан Красников, Александр Крылов, Григорий Конкин. 

  8. Гастхаузен А. Указ. соч. С. 275. 

  9. Проанализировав имущественное положение доверенных и их семей, можно сказать, что среди них были и очень богатые люди, и очень бедные. Например, Харитон Смородин имел недвижимость, которая оценивалась в 390 руб., Фатей Жихарев — 520 руб., а недвижимость Гаврилы Сорокина оценивалась в 65 руб., Григория Конкина — только в 15 руб. Недвижимость Лариона Калмыкова оценивалась немногим более 400 руб. 

  10. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 23об. 

  11. РГИА. Ф. 1484. Оп. 198. Д. 197. Л. 80. 

  12. РГИА. Ф. 1484. Оп. 198. Д. 197. Л. 82-82об. 

  13. В Сиротском доме, состоявшем из нескольких строений, проживали одинокие старикисироты, отсюда и название этого заведения. 

  14. Мы назвали «Духоборией» территорию отведённых духоборцам земель с девятью слободами для удобства обозначения их конфессионально-территориальной общности. В документах, применительно к этому периоду их истории, такое название не встречается, но в Закавказье именно «Духоборией» сектанты называли восемь сёл и прилегающие к ним земли. 

  15. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1816. Д. 20б. Л. 198об. В искажённом виде опубликовано в кн. О. Новицкого. С. 104. 

  16. Записка о духоборцах, обитающих в Мелитопольском уезде Таврической губернии. // Труды Киевской духовной академии. № 8. Киев, 1876. С. 396. 

  17. Некоторые черты об обществе духоборцев. // Русская старина. Т. 87. № 8. 1896. С. 261. 

  18. ГАОО. Ф. 1. Оп. 200. 1838. Д. 52. Л. 120об.-121. 

  19. Записка о духоборцах, обитающих в Мелитопольском уезде Таврической губернии. С. 396, 403. 

  20. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1816. Д. 20б. Л. 117. 

  21. Эти два убийства не вошли в число тех преступлений, которые разбирала следственная комиссия в 1834-39 гг 

  22. Иникова С. А. История пацифистского движения в секте духоборов (XVIII–XXвв.). // Долгий путь российского пацифизма. М., 1997. С. 125. 

  23. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1820. Д. 39. Л. 1-2, 5-6об. 

  24. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1820. Д. 2. Л. 9-10. 

  25. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1820. Д. 14. Л. 8. 

  26. ГАОО. Ф. 1. Оп. 219. 1803. Д. 3. Л. 204-204об. 

  27. Животная книга духоборцев. СПб., 1909. С. 93. Пс. 70. 

  28. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 2об.-9. 

  29. Иникова С. А. Тамбовские духоборцы в 60-е годы XVIII века. // Вестник Тамбовского университета. Серия: гуманитарные науки. Вып.1. Тамбов, 1997. С. 43, 46, 49. 

  30. РГИА. Ф. 1484. Оп. 198. Д. 197. Л. 3об. 

  31. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 36-45. 

  32. РГИА. Ф. 1484. Оп. 198. Д. 197. Л. 80об. 

  33. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 32об. 

  34. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 16-17. 

  35. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л.17-19. 

  36. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 33-33об. 

  37. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 1-2об. 

  38. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 48. 

  39. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 9об.-11. 

  40. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 11-15об. 

  41. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 20-25об. 

  42. Архив Государственного музея истории религии (АГМИР). Ф. 14. Оп. 2. Д. 28. Л. 15об. 

  43. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 19об.-20. 

  44. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 32. 

  45. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 32об., 35. 

  46. ГАОО. Ф. 1. Оп. 200. 1838. Д. 52. Л. 90об. 

  47. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 46об. 

  48. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 21об. 

  49. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 26об. 

  50. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 23об.-24. 

  51. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 34. 

  52. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 37, 43. 

  53. ГАОО. Ф. 1. Оп. 200. 1838. Д. 52. Л. 90. 

  54. ГАОО. Ф. 1. Оп. 200. 1838. Д. 52. Л. 88об. 

  55. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1816. Д. 20б. Л. 61. 

  56. Животная книга духоборцев. С. 92-93. Пс. 69, 70. 

  57. ГАОО. Ф. 1. Оп. 219. 1803. Д. 3. Л. 182. 

  58. ГАОО. Ф. 1. Оп. 200. 1838. Д. 52. Л. 86. 

  59. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1816. Д. 20б. Л. 24-25об. Об этом эпизоде духоборческой истории см. О. Новицкий. Указ. соч. С. 97. 

  60. РГИА. Ф. 1284. Оп. 195. 1816. Д. 20б. Л. 199. 

  61. Гакстхаузен А. Указ. соч. С. 274. 

  62. АГМИР. Ф. 14. Оп. 2. Д. 28. Л. 15. 

  63. Животная книга духоборцев. С. 163. Пс. 162. 

  64. РГИА. Ф. 1484. Оп. 198. Д. 197. Л. 2об. 

  65. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 399. Л. 48об. 

  66. ГАОО. Ф. 1. Оп. 151. 1841. Д. 77. Л. 168 — 169 об. 

  67. РГИА. Ф. 381. Оп. 1. Д. 23035. Л. 4об., 5об. 

  68. ГАОО. Ф. 89. Оп. 1. Д. 755. Л. 1. 

  69. ГАОО. Ф. 1. Оп. 151. 1841. Д. 77. Л. 168 — 169 об. 


  1. Савелий Капустин (род. 1743 г. умер предположительно в 1819 или 1822 гг.) был родным сыном руководителя духоборческой секты Лариона Побирахина. После разгрома в 1768–69 гг. тамбовской части секты, ареста и отдачи в солдаты её наиболее активных членов, Савелий Побирахин тоже попал в армию, там он сменил фамилию и стал Капустиным. Дослужился до капрала. Грамотный, волевой, умный, обладал харизматическим даром вождя. Знавшие Капустина так описывали его: «…мужественное лицо, величественная осанка, разговор и его обращение столько внушали уважения, а вместе с тем и страха, что ни один не мог явиться пред ним без повинной», высок, плотен сложением, бороду и усы брил.

  2. Родной сын и наследник Капустина — Василий Калмыков (умер в 1832 г.) носил фамилию своего деда по матери — Никифора Калмыкова, который усыновил его, чтобы Василий не попал в кантонисты. Он не обладал ни одним из достоинств отца, к тому же был пьяница.

  3. Ларион Калмыков — (1816–1841 гг.) — единственный сын Василия Калмыкова, умер в Закавказье до достижения 30 лет, т. е. того возраста, когда в плоть вселяется Христос, поэтому, несмотря на почитание его, не был духовным вождём духоборцев в полном смысле этого слова.

Опубликовано 30.12.2003 г.